Мужчины придвинулись к ней и вгляделись в мерцающее изображение. Зеленоватая картинка ночного видения показывала место высадки — каменистую долину, западную стену и соньер, окружённый сворой войниксов. Твари всей своей тяжестью кидались на летучий диск, колотили по нему булыжниками, нагромождали сверху громадную кучу камней.

— Они повредили защитное поле, — прошептала старуха. — Соньер не прилетит за нами.

— Аллаху Акбар! — вопил город на все голоса. — Итбах-аль-Яхуд! Итбах-аль-Яхуд!

Забравшись на вершину крыши, троица огляделась. На мгновение кузену Ады почудилось, будто улицы содрогаются, дробятся, рушатся в отражённом голубом блеске. Да нет же, дошло до него, просто в Иерусалиме невиданное нашествие тараканов, а может, пауков. Полчища насекомых наводнили мостовые, купола, крыши, яростно устремляясь на свет. Или… Постойте-ка! Даэман прикинул расстояние. Если отсюда твари кажутся такими мелкими, то на самом деле это… войниксы?!

— Итбах-аль-Яхуд! — надрывались повсюду механические глотки. Храмовая Гора гулко отзывалась на клич, ничуть не приуменьшая его резкой въедливости.

— Что они хоть орут-то? — поморщился коллекционер.

Сейви неотрывно смотрела на многотысячные волны «насекомых», облитые холодным пламенем луча. Они зловеще надвигались на путников по крышам и узким, кривым переулкам. Вот уже враги совсем близко, в паре кварталов. Вот уже до ушей доносится скрежет лезвий о черепицу и топот жёстких манипуляторов по булыжной дороге…

Старуха медленно повернулась к спутникам — ещё никогда её лицо не выглядело таким уставшим от этого мира.

— Итбах-аль-Яхуд, — вполголоса повторила она. — Смерть евреям.

32

Ставка Ахилла

Придётся убить Патрокла.

Эта мысль приходит, точно шёпот, откуда-то извне, в тихой ночи, когда я лежу без сна в мирмидонском лагере, в ставке Пелида, упакованный в дряхлую плоть Феникса.

Патрокла придётся убить.

Я ещё никогда никого не умерщвлял. Господи боже, в колледже я выступал против бойни во Вьетнаме; даже нашу собаку — семейную любимицу — усыплять отвозила жена; профессор Хокенберри слыл отъявленным пацифистом всю свою учёную жизнь. Боже, да я руки ни на кого не поднимал!

И всё же убить Патрокла придётся.

Это единственный выход. А я-то надеялся уломать вояк при помощи риторики; думал, что правильные слова убедят мужегубителя пойти на встречу с Гектором, подписать мирный договор, зарыть топор войны…

Ага, если только с размаху — и в твой череп, болван.

Желание Ахилла променять бесконечную славу на долгую жизнь, полную удовольствий, способное поразить воображение любого схолиаста, на поверку оказывается вполне логичным. Для Пелеева сына честь по-прежнему дороже всего, вопрос в том — какая? Порешить Приамида и пасть от его руки? Нет уж, увольте. Многоумный Одиссей, этот совершенный оратор, не жалея красок, расписывал почёт, которым покроется быстроногий после смерти в глазах современников и бесчисленных грядущих поколений. Однако Лаэртид не учёл самой малости: Ахиллеса не интересует чужое признание. Он должен быть героем в собственных глазах. После публично нанесённого оскорбления воин перестал видеть что-либо героическое в том, чтобы сражаться с врагами Агамемнона и Менелая, а тем более умереть ради их блага. Поэтому Пелид скорее отплывёт к родным берегам и доживёт свои годы, как заурядный смертный, навеки лишившись возможности войти в плеяду прославленных витязей истории за двадцать веков до принца Хэла и Азенкура, чем поступится хотя бы крупинкой собственной чести на кровавых долинах Илиона.

Теперь-то я понял. Где были раньше мои глаза? Если уж Одиссей не повернул ход его мыслей — Одиссей, «советами равный Зевесу», — с чего я взял, что Фениксу это под силу? Вот ведь глупец. Ослеплённый авторитетом Гомера, но всё равно глупец.

Придётся убить Патрокла.