— Ничего подобного. Даже в годы Сейви, каких-то тысячу лет назад, дамы беременели от кого попало. ПЛ вживили в нас… в наших женщин… специальное устройство по хранению спермопакетов и её сознательному отбору. Сейви говорит, они позаимствовали его у моли.

— У моли?! — взорвалась Ада. К чёрту смущение! Что за бред! — Соображайте, что вы городите, Харман Ухр.

Мужчина вскинул голову, словно получил пощёчину. Казалось, он впервые обратил внимание на чувства собеседницы.

— Это правда. Прости, если я расстроил тебя, но Сейви…

— Хватит! — воскликнула девушка; впервые в жизни она была готова броситься на человека с кулаками. — Сейви то, Сейви сё! Довольно с меня этой старой кретинки! Не верю ни единому слову! Никакая она не старая и не мудрая. Просто полоумная. Всё, я возвращаюсь.

И она побежала прочь.

— Ада! — крикнул вдогонку Харман.

Девушка не ответила.

— Ада!

26

Между ущельем Эос и ущельем Копратес, в восточной части Долины Маринера

За три недели плавания вверх по реке — точнее, внутреннему морю — Долины, Манмут едва не лишился рассудка. Фелюга с командой в сорок МЗЧ оказалась далеко не единственным судном, рассекающим волны затопленного ущелья. Кроме десятков похожих корабликов, путешественники миновали в день самое меньшее по три стометровых баржи, гружённых неотёсанными глыбами из каменоломен Лабиринта Ночи, до которого оставалось целых две тысячи восемьсот километров.

Орфу с Ио человечки закатили на борт и укрыли от летучих неприятелей куском парусины вместе с прочим грузом и предметами, извлечёнными из трюма «Смуглой леди». Впрочем, любое воспоминание о подлодке, покинутой в пещерке на мелководье, приводило бывшего капитана в подавленное расположение духа. До сих пор он и не подозревал в себе столь сильной склонности к мрачным чувствам, к такому отчаянному одиночеству, которое отнимало бы всякую волю к дальнейшей борьбе. Лишь немилосердная утрата собственного судна явила истинную глубину скорби, на какую был способен моравек. Его товарищ — слепой калека, занявший место среди бесполезного балласта — и тот казался более жизнерадостным; хотя Манмут уже начинал понимать, как редко и осторожно иониец раскрывает перед кем-либо свою душу.

Фелюга причалила к берегу, точно по обещанию, на следующее марсианское утро после прибытия путешественников, и пока зелёные создания погружали гигантского краба на борт, маленький европеец успел несколько раз наведаться на «Смуглую леди», дабы забрать всё, что только возможно: переносные аккумуляторы, сонар, навигационную оснастку, оборудование для коммуникаций…

— Не иначе, ты сплавал на разбитую посудину нагишом и набил карманы сухарями? — усмехнулся Орфу в ответ на его рассказ об утренних похождениях.

— Как? — Манмут испугался, а не свихнулся ли его друг окончательно.

— Авторская ошибочка, непоследовательность сюжета в «Робинзоне Крузо», — громыхнул краб. — Обожаю подобные неточности.

— Не знаю, не читал, — нахмурился европеец. Он был не в том настроении, чтобы выслушивать шуточки. Прощание с кораблём разрывало его душу на части.

Последующие три недели друзья обсуждали состояние Манмута — иных занятий на судне просто не было. К счастью, радиопередатчик ближнего действия, вмонтированный в панцирь ионийца, работал исправно.

— А ведь ты страдаешь не только из-за разлуки, — заметил однажды Орфу. — У тебя наверняка развивается агорафобия, боязнь открытого пространства.

— Почему это?

— Ты же создан, запрограммирован быть частью подлодки, которая прячется под вечными льдами на океанском дне, среди кромешной тьмы, под невыносимым давлением мощных слоёв жидкости. Такому существу по-настоящему удобно лишь в тесной каюте. И недолгие набеги на поверхность Европы вряд ли подготовили тебя, старина, к марсианским просторам, далёкому горизонту, ясным голубым небесам…

— Не такие уж они сейчас и голубые, — только и вымолвил в ответ знаток Шекспира.