Читаем Три мушкетера полностью

Арамис, боясь в этом искусственном месиве испачкать ботфорты, резко окликнул их. Атос попытался остановить его, но было уже поздно. Рабочие принялись насмехаться над путниками, и их наглость заставила даже спокойного Атоса потерять голову и двинуть коня прямо на одного из них.

Тогда все эти люди отступили к канаве и вооружились спрятанными там мушкетами. Наши семеро путешественников были вынуждены буквально проехать сквозь строй. Арамис был ранен пулей в плечо, а у Мушкетона пуля засела в мясистой части тела, пониже поясницы. Но один только Мушкетон соскользнул с коня: не имея возможности разглядеть свою рану, он, видимо, счёл её более тяжёлой, чем она была на самом деле.

- Это засада, - сказал д'Артаньян. - Отстреливаться не будем! Вперёд!

Арамис, хотя и раненный, ухватился за гриву своего коня, который понёсся вслед за остальными. Лошадь Мушкетона нагнала их и, без всадника, заняла своё место в ряду.

- У нас будет запасной конь, - сказал Атос.

- Я предпочёл бы шляпу, - ответил д'Артаньян. - Мою собственную снесла пуля. Ещё счастье, что письмо, которое я везу, не было запрятано в ней!

- Всё это так, - заметил Арамис, - но они убьют беднягу Портоса, когда он будет проезжать мимо.

- Если бы Портос был на ногах, он успел бы уже нас нагнать, - сказал Атос. - Я думаю, что, став в позицию, пьяница протрезвился.

Они скакали ещё часа два, хотя лошади были так измучены, что приходилось опасаться, как бы они вскоре не вышли из строя.

Путники свернули на просёлочную дорогу, надеясь, что здесь они скорее избегнут столкновений. Но в Кревкере Арамис сказал, что не в силах двигаться дальше. И в самом деле, чтобы доехать сюда, потребовалось всё мужество, которое он скрывал под внешним изяществом и изысканными манерами. С каждой минутой он всё больше бледнел, и его приходилось поддерживать в седле. Его ссадили у входа в какой-то кабачок и оставили при нём Базена, который при вооружённых стычках скорее был помехой, чем подмогой. Затем они снова двинулись дальше, надеясь заночевать в Амьене.

- Дьявол! - проговорил Атос, когда маленький отряд, состоявший уже только из двух господ и двух слуг - Гримо и Планше, снова понёсся по дороге, - Больше уж я не попадусь на их удочку! Могу поручиться, что отсюда и до самого Кале они не заставят меня и рот раскрыть. Клянусь…

- Не клянитесь, - прервал его д'Артаньян. - Лучше прибавим ходу, если только выдержат лошади.

И путешественники вонзили шпоры в бока своих лошадей, которым это словно придало новые силы и новую бодрость.

Они добрались до Амьена и в полночь спешились у гостиницы «Золотая Лилия».

Трактирщик казался учтивейшим человеком на свете. Он встретил приезжих, держа в одной руке подсвечник, в другой - свой ночной колпак. Он высказал намерение отвести двум своим гостям, каждому в отдельности, по прекрасной комнате. К сожалению, комнаты эти находились в противоположных концах гостиницы. Д Артаньян и Атос отказались. Хозяин отвечал, что у него нет другого помещения, достойного их милости. Но путники ответили, что проведут ночь в общей комнате, на матрацах, которые можно будет постелить на полу. Хозяин пробовал настаивать - путники не сдавались. Пришлось подчиниться их желаниям.

Не успели они расстелить постели и запереть дверь, как раздался со двора стук в ставень. Они спросили, кто это, узнали голоса своих слуг и открыли окно.

Это были действительно Планше и Гримо.

- Для охраны лошадей будет достаточно одного Гримо, - сказал Планше. - Если господа разрешат, я лягу здесь поперёк дверей. Таким образом, господа могут быть уверены, что до них не доберутся.

- А на чём же ты ляжешь? - спросил д'Артаньян.

- Вот моя постель, - ответил Планше, указывая на охапку соломы.

- Ты прав. Иди сюда, - сказал д'Артаньян. - Физиономия хозяина и мне не по душе: уж очень она сладкая.

- Мне он тоже не нравится, - добавил Атос.

Планше забрался в окно и улёгся поперёк дверей, тогда как Гримо отправился спать в конюшню, обещая, что завтра к пяти часам утра все четыре лошади будут готовы.

Ночь прошла довольно спокойно. Около двух часов, правда, кто-то попытался отворить дверь, но Планше, проснувшись, закричал: «Кто идёт?» Ему ответили, что ошиблись дверью, и удалились.

В четыре часа утра донёсся отчаянный шум из конюшни. Гримо, как оказалось, попытался разбудить конюхов, и конюхи бросились его бить. Распахнув окно, друзья увидели, что несчастный Гримо лежит на дворе без сознания. Голова его была рассечена рукояткой от вил.

Планше спустился во двор, чтобы оседлать лошадей. Но ноги лошадей были разбиты. Одна только лошадь Мушкетона, скакавшая накануне пять или шесть часов без седока, могла бы продолжать путь, но, по непонятному недоразумению, коновал, за которым якобы посылали, чтобы он пустил кровь одной из хозяйских лошадей, по ошибке пустил кровь лошади Мушкетона.