Читаем Три мушкетера полностью

Полубог исчезал, едва оставался человек. Опустив голову, с трудом выговаривая отдельные фразы, Атос долгими часами смотрел угасшим взором то на бутылку и стакан, то на Гримо, который привык повиноваться каждому его знаку и, читая в безжизненном взгляде своего господина малейшие его желания, немедленно исполнял их. Если сборище четырёх друзей происходило в одну из таких минут, то два-три слова, произнесённые с величайшим усилием, - такова была доля Атоса в общей беседе. Зато он один пил за четверых, и это никак не отражалось на нём, - разве только он хмурил брови да становился ещё грустнее, чем обычно.

Д Артаньяну, чей пытливый и проницательный ум был хорошо известен, не удавалось пока, несмотря на всё желание, удовлетворить своё любопытство: найти какую-либо причину этой глубокой апатии или подметить сопутствующие ей обстоятельства. Атос никогда не получал писем, Атос никогда не совершал ни одного поступка, который бы не был известен всем его друзьям.

Нельзя было сказать, чтобы эту грусть вызывало в нём вино, ибо, напротив, он и пил лишь для того, чтобы побороть свою грусть, хотя это лекарство делало её, как мы уже говорили, ещё более глубокой. Нельзя было также приписать эти приступы тоски игре, ибо, в отличие от Портоса, который песней или руганью сопровождал любую превратность судьбы, Атос, выигрывая, оставался столь же бесстрастным, как и тогда, когда проигрывал. Однажды, сидя в кругу мушкетёров, он выиграл в один вечер тысячу пистолей, проиграл их вместе с шитой золотом праздничной перевязью, отыграл всё это и ещё сто луидоров, - и его красивые чёрные брови ни разу не дрогнули, руки не потеряли своего перламутрового оттенка, беседа, бывшая приятной в тот вечер, не перестала быть спокойной и приятной.

Тень на его лице не объяснялась также и влиянием атмосферных осадков, как это бывает у наших соседей-англичан, ибо эта грусть становилась обычно ещё сильнее в лучшее время года: июнь и июль были самыми тяжёлыми месяцами для Атоса.

В настоящем у него не было горестей, и он пожимал плечами, когда с ним говорили о будущем: следовательно, причина его грусти скрывалась в прошлом, судя по неясным слухам, дошедшим до д'Артаньяна.

Оттенок таинственности, окутывавшей Атоса, делал ещё более интересным этого человека, которого даже в минуты полного опьянения ни разу не выдали ни глаза, ни язык, несмотря на всю тонкость задаваемых ему вопросов.

- Увы! - думал вслух д'Артаньян. - Быть может, сейчас бедный Атос мёртв, и в этом виноват я. Ведь только ради меня он впутался в эту историю, не зная ни начала её, ни конца и не надеясь извлечь из неё хотя бы малейшую выгоду.

- Не говоря о том, сударь, - добавил Планше, - что, по всей видимости, мы обязаны ему жизнью. Помните, как он крикнул: «Вперёд, д'Артаньян! Я в ловушке!» А потом, разрядив оба пистолета, как страшно звенел он своей шпагой! Словно двадцать человек или, лучше сказать, двадцать разъярённых чертей!

Эти слова удвоили пыл д'Артаньяна, и он погнал свою лошадь, которая и без того несла всадника галопом.

Около одиннадцати часов утра путники увидели Амьен, а в половине двенадцатого они были у дверей проклятого трактира.

Д'Артаньян часто придумывал для вероломного хозяина какую-нибудь славную месть, такую месть, одно предвкушение которой уже утешительно. Итак, он вошёл в трактир, надвинув шляпу на лоб, положив левую руку на эфес шпаги и помахивая хлыстом, который держал в правой.

- Узнаёте вы меня? - спросил он хозяина, с поклоном шедшего ему навстречу.

- Не имею чести, ваша светлость, - ответил тот, ослеплённый блестящим снаряжением д'Артаньяна.

- Ах, вы меня не узнаёте!

- Нет, ваша светлость!

- Ну, так я напомню вам в двух словах. Что вы сделали с дворянином, которому осмелились около двух недель назад предъявить обвинение в сбыте фальшивых денег?

Трактирщик побледнел, ибо д'Артаньян принял самую угрожающую позу, а Планше скопировал её с величайшей точностью.

- Ах, ваша светлость, не говорите мне об этом! - вскричал трактирщик самым жалобным голосом. - О господи, как дорого я заплатил за эту ошибку! Ах я несчастный!

- Я вас спрашиваю: что сталось с этим дворянином?

- Благоволите выслушать меня, ваша светлость, будьте милосердны! И присядьте, сделайте милость.

Безмолвный от гнева и беспокойства, д'Артаньян сел, грозный, как судия. Планше гордо встал за спиной его кресла.

- Вот как было дело, ваша светлость… - продолжал трактирщик, дрожа от страха: - Теперь я узнал вас. Ведь это вы уехали, когда началась злополучная ссора с тем дворянином, о котором вы говорите?

- Да, я. Теперь вы отлично видите, что вам нечего ждать пощады, если вы не скажете всей правды.

- Так вот, благоволите выслушать меня, и я расскажу вам всё без утайки.

- Я слушаю.

- Начальство известило меня, что в моём трактире должен остановиться знаменитый фальшивомонетчик с несколькими товарищами, причём все они будут переодеты гвардейцами или мушкетёрами. Ваши лошади, слуги, наружность ваших светлостей - всё было мне точно описано…

- Дальше, дальше! - сказал д'Артаньян, быстро догадавшись, откуда исходили эти точные приметы.