Читаем Три гроба полностью

– Взволновала? Он втянул голову в плечи и стоял перед нею, не шевелясь, как мумия. Я воспринял это как похвалу и наивно начал давать объяснения. – Бернаби хитро взглянул на них. – Я сказал: «Вы заметили, что на одной могиле потрескалась земля? Это он как раз выходит из нее». Я, конечно, имел в виду вампира, но Гримо об этом не знал, и какое-то мгновение я думал, что он бросится на меня с ножом.

Бернаби продолжил рассказ. Он сказал, что Гримо расспрашивал его о картине, смотрел на нее, снова расспрашивал, и это могло вызвать подозрение даже у менее наблюдательного человека.

Неприятное чувство, вызываемое постоянным надзором, заставило Бернаби взяться разгадывать эту загадку – просто с целью самозащиты. Несколько клочков бумаги, исписанных в библиотеке Гримо, щит с гербом над камином, случайно брошенное слово… Бернаби с усмешкой посмотрел на Розетту… За три месяца до убийства Гримо взял с художника клятву молчать и рассказал ему правду. Это было то, что Дреймен рассказал Хедли и доктору Феллу накануне вечером: чума, два мертвых брата, бегство. У Розетты, которая слушала Бернаби с недоверием, все время глядя в окно, в конце его рассказа на глазах появились слезы облегчения.

– Это все? – спросила она, тяжело дыша. – Это все? Это то, что не давало мне спать?

– Все, моя дорогая, – ответил Бернаби, скрестив руки на груди. – Я же сказал вам – ничего страшного. Я не собирался рассказывать это полицейским. Но вы настаивали.

– Будьте внимательны, Хедли, – тихо сказал доктор Фелл и, потрепав старшего инспектора по руке, прокашлялся. – Гм… Так… У нас тоже есть причины верить этому, мисс Гримо.

– Допустим, все это правда, мистер Бернаби, – зашел Хедли с другой стороны. – Вы были в ресторане «Уорвик», в тот вечер, когда туда пришел Флей?

– Был.

– Вы не связали его приход с прошлым доктора Гримо, особенно после того, как он вспомнил о трех могилах?

– Откровенно говоря, связал, – немного поколебавшись, ответил Бернаби и махнул рукой. – Мы с Гримо возвращались из ресторана вместе. Я молчал, но мне казалось, что он сам хочет мне что-то сказать. Потом мы сидели у камина в его кабинете, и он пил много виски, хотя вообще делал это редко. Я обратил внимание на то, что он все время смотрит в огонь, будто на душе у него большая тяжесть.

– Кстати, вы знаете, где он держал свои личные документы? – неожиданно вмешался доктор Фелл.

– Об этом лучше сказал бы Миллз, – ответил Бернаби, бросив на Фелла быстрый взгляд. – Тут много непонятного. Гримо мог бы иметь сейф, но, как мне известно, бумаги он держал в боковом ящике большого письменного стола.

– Что было дальше?

– Мы долго молчали. Была та неуютная атмосфера, когда каждый хочет о чем-то заговорить, но не знает, не думает ли об этом же другой. Я спросил: «Кто это был?» Гримо повернулся в кресле, зарычал, будто собака перед тем, как залаять, и ответил: «Не знаю. Прошло много времени. Возможно, врач. Он похож на врача».

– Врач? Тот, который выдал его в тюрьме за умершего от чумы? – переспросил Хедли.

Розетта Гримо задрожала и закрыла лицо руками. Бернаби почувствовал себя неловко.

– Да… Рассказывать дальше? Потом он проговорил:

«Снова небольшой шантаж!» Вы представляете певца, который исполняет партию Мефистофеля в опере «Фауст»? Когда Гримо оперся согнутыми руками на подлокотники кресла, будто собираясь подняться, и обернулся ко мне, он был похож на такого певца почти всем – подстриженной бородой, красным от пламени в камине лицом, сведенными вместе бровями… Всем. Я сказал ему: «Ну, и что он может сделать?» Я хотел успокоить Гримо, а сам подумал, что в свое время обвинение было, наверное, значительно серьезнее, чем политическое. Гримо ответил: «Ничего он не сделает. У него никогда не выдерживали нервы. Он ничего не сделает».

– Вы хотели знать все? – оглянулся вокруг Бернаби. – Я не возражаю. Об этом известно всем. Гримо тогда спросил: «Вы мечтаете жениться на Розетте, разве не так?» А когда я подтвердил это, он добавил: «Очень хорошо, женитесь». – И начал барабанить пальцами по подлокотнику кресла. Я засмеялся и сказал что-то о том, что Розетта отдает преимущество другому. Он уверил: «Я все устрою, дружок».

– Значит, вы обо всем договорились? – глядя на него, строго спросила Розетта.

– О, Боже! Вы можете подождать хоть минуту? Вы же знаете, как я к вам отношусь. Меня спросили, я ответил. В конце разговора он попросил меня держать язык за зубами, чтобы ни случилось…

– Чего вы не сделали…

– Получается, не сделал! – Бернаби повернулся к ним. – Я рассказал все, что мог, джентльмены. В пятницу, он, забирая картину, очень торопился, и это меня удивило. Но мне было приказано держаться от всего этого как можно дальше, так я и поступил.

Хедли молча дописал страничку в своей записной книжке и посмотрел на Розетту. Девушка сидела на диване, подложив под локоть подушку. Под кожаным пальто на ней было темное платье, но шляпки у нее не было, и длинные светлые волосы и широкое лицо хорошо соответствовали прекрасному красно-желтому дивану.