В тот вечер я вернулась домой такой подавленной, как ещё никогда в жизни. Магда, я, наверное, кончу в монастыре. Я чувствую себя скверной, уродиной, уродиной!

Ещё через несколько дней он предложил мне пойти в кино. Взгляд у него был опять тот же, игривый и обольстительный, которому я не в силах сопротивляться. И весь сеанс я мечтала, чтобы он меня обнял.

Да, ты права, у меня совсем нет гордости!

Дописав последнюю фразу, я тут же положила ручку. Я расплакалась. Надолго. Но не беспокойся, это всё просто нервное!

Потому что есть ведь и ещё кое-что, о чём я тебе не рассказываю. Истина — она и в том, что я ещё и развлекаюсь, к тому же вовсю. Во всяком случае, намного больше прежнего…

Знаешь, я ходила в кино на «Девушек из Рошфора». Вот как мне хотелось бы жить. Жизнь как любовная история в нежно-розовом и мягко-синем, в таких живых зелёном и оранжевом, и непременно чтобы огромные цветные шляпки, обильно украшенные ягодами и цветами, и умопомрачительно красивые девушки — те, что танцуют, и смеются, и говорят о большой любви непринуждённо и беспечно, как ни в чём не бывало.

Я три раза ходила на него. Некоторые песни знаю наизусть. Мне хотелось бы посмотреть его вместе с тобой. Две главные героини — сёстры-близняшки, но они близки как сёстры и по жизни. Я как будто увидела в цветных картинках воплощение той самой связи, что объединяет нас с тобой.

Теперь скажи мне, увидимся ли мы летом? Предпочитаю, чтобы ты сказала мне правду, даже если она будет неприятной. Ладно-ладно?

P. S. Вот бы ты сказала «да». Как мне не хватает тебя!

Письмо 30

Магда — Сюзанне

Берлин,

15 апреля 67

Сюзанна,

ну вот, свершилось, я вновь обрела семью.

Моя мать, Ганс и Хайди. Теперь мы живём в большом доме, который снимаем. У меня своя комната.

Это случилось в прошлый понедельник. Когда я вернулась, в квартире никого не было. Я ждала папу. Его всё не было. Я не находила себе места. Меня очень легко встревожить.

А потом в дверь позвонил Франц. Он сказал, что они ждут меня у него дома. Ещё он сказал, что они ждут не дождутся. Я почувствовала, как ноги у меня подкашиваются. Мне нужно было присесть. Я не могла произнести ни слова. Франц деликатно ждал.

Потом мы пошли к нему. У меня сильно колотилось сердце. Войдя, я услышала музыку. И голоса. И смех. Как бывает во всех семьях.

Франц незаметно исчез. Я осталась в темноте у дверей, мне было видно всех, а им меня — нет.

Папа напряжённо ходил по гостиной из угла в угол. Он не сводил глаз с моей матери. У неё на коленях лежала свернувшаяся клубочком Хайди; казалось, маме не хватало рук, чтобы сжать в объятиях свою дочь. Ганс прилип к креслу, он выглядел как посторонний. Он не улыбался. Вид был тот же, забавный и ошеломлённый, какой у него ещё и сейчас, когда я пишу тебе это письмо. Как будто происходившее вокруг него было ненастоящим.

Мне хотелось сказать «мама», но слово застряло у меня в горле. Странно — я как будто не могла их узнать. И, даже не разглядев её толком, мою мать, которая сидела ко мне спиной, я как будто почувствовала, что это не она. Мне помнилось, что у моей матери волосы длинные, и белокурые, и очень густые, от них было щекотно, когда она крепко обнимала меня, как сейчас обнимала Хайди. У этой женщины, находящейся совсем близко, я видела один только затылок. Волосы были сухими, и жёсткими, и тёмно-каштановыми.

— Магда?..

Отец наконец заметил меня.

Они все повернулись ко мне. Им тоже нелегко оказалось меня узнать. Они искали черты другой девочки, той, которую бросили и которой больше не было. Я зашла в комнату.

Мама поднялась. Я видела, что у неё на губах замер крик. Она спустила Хайди с колен — та с любопытством смотрела на меня. И мама раскрыла мне объятия.

Я сделала ещё шаг вперёд.

Мы крепко обнялись. Мама принялась плакать. Она рыдала. Не могла с собой справиться. Смешные рыдания. Хриплые. Эти крики вместили в себя все те годы, которые украли у нас. Потом мы обнялись с Гансом и Хайди.

А правда ведь, мы уже не осознаём, что это значит — быть братом и сестрой?

Хайди сразу приняла меня. С ней я чувствую себя свободно. Если нет общего прошлого, тогда проще. У меня нет повода пытаться вспоминать.

Каждое утро мы завтракаем вместе. Впятером. Прошло несколько дней, и я наконец поняла, что — да, свершилось. Это правда. У меня есть семья, дом, комната, брат, сестра, отец, который ходит на работу, и мать, бегающая по магазинам и ведущая хозяйство, она готовит еду и тоже ищет работу. Обычная жизнь. Нормальная. Как у всех.

Но на деле ничего не нормально. Всё ещё предстоит придумать. Это особенно наглядно, когда вместе ходим за покупками. Все любят разное — и в еде, и в одежде, и в убранстве комнат. Чужие с немного принуждённым смехом. Сейчас они чинят мебель. Делают ремонт. Заводят очень громкую музыку. Много слушают радио и хотят смотреть телевизор. Ганс всё время запирается в своей комнате. Завтра вместе пойдём в лицей. Впервые пойдём туда вдвоём. А сегодня утром пришла Хайди и юркнула ко мне в кровать.

— Я так счастлива, что ты моя сестра, — сказала она.