Читаем Тремпиада полностью

— Ты что тут делаешь один? — ухнуло в сердце у Тойки… проходившая мимо калитки сада женщина, наморщив лоб, сурово разглядывает его…

— небось, мёртвый час прогуливаешь?

— что?! — гулко оборвалось сердце… а с ним и радостный детский хор… Тойка почувствовал себя покинутым… игра уступила место страху… и был он с этим страхом один на один… во дворе, где не сложилась игра, он был один… один в мире, где ему почему–то было не весело…

ну чему веселиться?.. лн опоздал на обед и на мёртвый час… провинился… и теперь, должен будет предстать перед нянечкой и воспитательницей для экзекуции… так положено: провинился — снимай штаны… а снимать штаны стыдно… а не снимать их нельзя, потому что ты же все–таки провинился…

с другой стороны… попробуй тут не провиниться, когда столько вокруг всего интересного!.. но он знал, что объяснять это будет некому… как знал и то, что при экзекуции уже никто ему не поможет… словом, нечего и ждать никакой помощи… и он не ждал ее… не ждал, потому что он, Тойка, маленький пацан, назначивший себя главным в совсем недетской игре, вдруг увидел: нет никого, кто бы смог сейчас ему помочь… нет никого в целом мире!.. все исчезли!.. все!.. есть только он… и его вина!.. И еще — страх!..

и, как–то по–взрослому охнув, кинулся Тойка бежать… предчувствуя что–то нехорошее… он боялся, трусил, но бежал… бежал навстречу страху… бежал на встречу с ним!.. Тойка несся напропалую! стремглав к небольшому особняку, в котором и располагался злополучный детский сад!..

он бежал, шлёпая ботинками по лужам… он видел как подолгу зависали в воздухе черные брызги, прежде чем успевали стать грязью…

озябшие ноги, в промокших, приспущенных чулках, пестиками болтались в огромных солдатских сапогах…а заколдованные сапоги несли в настоящую атаку… не игрушечного боя… неизвестной войны…

и Тойка бежал… и сердечко его билось тревогой… но ощущение игры пока еще не отпускало его… игра все еще не отдавала пацана в распростертые лапы страха… и тогда страх вполз в саму игру…

Страх вполз змеиным шипением деревенской бабы, подвязывавшей челюсти цветастым платком… она сидела на детском стульчике, широко расставив свои сморщенные колени, и шипела… и шипение её подавляло в детях волю… и те, превращались в кроликов… маленьких, безвольных… напуганных… жмущихся друг к дружке зверьков… с кроликов уже содрали их стыдливые мягкие шкурки… но кролики все еще пели слаженным хором: «Не надо, нянечка, прости…»