Судоплатонов поднял бровь.

— Тайна чего?

— Всего, — ответил кукуратор, — всего вообще. Вот этой нашей проблемы с Гольденштерном и Розенкранцем.

— Но каким образом я…

Кукуратор слегка постучал костяшками по столу.

— Любым. Даю вам три недели… Нет, две. Но действовать следует очень осторожно. Ахмад говорит, что тема крайне чувствительная.

— Есть, бро. Задание понял.

— Тогда на сегодня все… Или не все? Я по глазам вижу, генерал, у вас еще что-то.

— Да, — сказал Судоплатонов, — но я даже не знаю, стоит ли про такую мелочь… Насчет Шкуро. Пикантная информация насчет его отпуска.

Кукуратор засмеялся.

— Схватка бульдогов под ковром, — сказал он. — Только бульдоги заползают туда по очереди.

— На этот раз не бульдоги, бро.

— А кто?

— Коты.

КОШЕЧКА

Миу была аккуратной, скромной и милой кошечкой — темно-серенькой и такой миниатюрной, что издалека казалась котенком.

Эта трогательная и порочная смесь кошачьего и котеночьего неотразима, конечно, в любой молоденькой мурке. Но Миу соединяла стандартные ингредиенты в такой гремучей пропорции, что всякий кот, встречавший ее на тенистых дорожках бутик-пространства «Базилио», сначала вздрагивал, и только затем робко подходил понюхать ее сзади.

В минуту харассмента Миу держалась скромно и с достоинством — делала вид, что не замечает происходящего, плотно вжимала хвост между задними лапами и устремлялась дальше, показывая, что хочет остаться одна. Но шла при этом неторопливо, давая нахалу внюхаться в ее головокружительную бездну, во влажный каталог ее горизонтов и смыслов, тем более манящих, что в них было как бы отказано.

Впрочем, отчего «как бы» — просто отказано. Да-да, кот. Смирись. Meow always means meow. Но если очень хочешь, понюхай еще раз, как пахнет мое «нет». Лучше запомнишь.

Кокетство, невинность, обещание невозможного счастья, слапсшибательная красота — такой была Миу.

Коты мелкого ранга, дравшиеся из-за кисок попроще на дизайнерских помойках и благородных пустырях бутик-пространства, даже не конфликтовали из-за Миу, потому что знали — такая все равно не достанется бете или гамме. За Миу могли сражаться только альфы.

А Миу была беспристрастна: отказывая всем, как бы давала одновременно легчайшую тень надежды. Дразнила своей невыносимой, мучительной красой. Пахла мартом и вечностью, Big Bang’ом новой вселенной, вход в которую был целомудренно скрыт серым хвостиком.

Однажды — а жизнь всякой кошечки и есть непрерывное «однажды» — Миу шла с ужина по вечерней аллее, возвращаясь в свой веселый плюшевый замок.

За ней, как обычно в последние дни, увязался рыжий альфа-кот Мельхиор, который в своем волокитстве уже почти перешел грань приличий: нюхал ее значительно дольше, чем позволял хороший тон, заранее мочился во всех местах, где она бывала с вечерними визитами, и даже норовил потереться о ее бок, специально дожидаясь ее в узких проходах, где подобное происходило как бы естественно.

Но Миу не оглянулась и только сильнее вжала хвост между лапками. В конце концов Мельхиор отстал — причем даже раньше, чем обычно, из-за чего Миу ощутила легкую тревогу: быть может, она слишком уж неприступна?

Но за следующим поворотом все разъяснилось. Там ждал другой альфач — серый в полоску Феликс. Мельхиор просто ощутил его запах раньше и не стал искать конфликта, действуя по этикету.

Феликс нюхал ее иначе: как бы чиркал своей покрытой шрамами мордой по ее заду и сразу падал на живот, чтобы на несколько секунд погрузиться в высокое переживание. Затем вставал и бежал вслед за уходящей Миу, чтобы повторить процедуру, а потом и вообще заскакивал вперед, поднимал хвост, выпячивал корму и предлагал ей, так сказать, культурный обмен.

Это было смешно, волнительно и немного тревожно: Миу не любила, когда рядом с ней двигались слишком быстро. Но огромный Феликс, украшенный боевыми отметинами и белым незрячим глазом, мог позволить себе любой модус поведения, так что приходилось терпеть — и даже идти чуть медленнее, чтобы не злить возможного отца своих будущих котят.

Да-да. Миу чувствовала, что однажды ей придется покориться одному из двух альфачей, господствующих над бутиком «Базилио», и не слишком рефлексировала по этому поводу — вернее, не рефлексировала вовсе. Зачем?

Каждая секунда кошачьей жизни заполнена до краев — волнующими запахами, таинственными смыслами, намеками, обещаниями и угрозами — и перетекает в другую мгновенную вечность, такую же безграничную, неисчерпаемую и тут же умирающую, чтобы смениться новой.

Миу знала всем существом, что выборов в жизни только два — переходить из одной вечности в другую, приспосабливаясь к новым требованиям момента, или сдаться, оттопырить лапки и сползти в распад, как придушенная мышка. Жизнь, по сути, и есть тот промежуток времени, когда ты еще можешь меняться по своей воле. Смерть — это когда ты начинаешь меняться уже не по своей.