«Тело кончится! — говорили Глаза Света друг другу. — И мы кончимся, этих нас больше не будет, и Свет воссияет и сделается свободен! Он не будет падать ни на что! Он станет свободной даже от себя Любовью. Но надо ждать. Надо долго ждать, и сострадательно помогать тем, в ком Свет уже угас… Мы несем часть их ноши, хоть пути наши расходятся навсегда… Мы ангелы, посланные Светом…»

Тот, кто недавно был Дмитрием, видел то же, что остальные Высочайшие. Но он знал — вернее, еще помнил — как освободить Свет. У него было тайное и темное знание о свободе, колдовское понимание, вынесенное из скверны, откуда он сумел подняться. Следовало спешить — его природа высветлялась быстро, и премудрость тьмы уже исчезала, как бы отваливаясь темными струпьями.

«Идите за мной! — вострубил он неслышно. — Служить здесь больше некому! Я приведу ваш Свет к свободе! И свой Свет тоже! Я знаю, где спрятан выход из мрака! Вы слишком высоки, чтобы видеть его, а я все еще темен и низок — но я помню! Пока еще помню!»

Высочайшие послали неслышный и полный любви ответ, что верят ему как себе. И, подпрыгивая от радостного предчувствия, он отпер ворота и повел их за собой — к реке, к трубе гиперкурьера, где за рваной сеткой всего через час открывалась секретная Дверь.

HOMO OVERCLOCKED

Зеркальный секретарь бро кукуратора стоял на заснеженном холме, кутаясь в овчинный полушубок. Рядом, пытаясь согреться, прыгал на месте красный от мороза зеркальник генерала Шкуро. Поодаль толпились военные в зимнем камуфляже — судя по его цвету, они ожидали мокрой грязно-серой оттепели.

«Зря надеетесь, ребята, — подумал кукуратор с ухмылкой, которую великолепно воспроизвел его зеркальный секретарь. — Оттепели не будет».

— Разрешите доложить обстановку? — спросил Шкуро.

— Подождите с обстановкой, Шкуро. Пока нас никто не слышит… Скажите, что вам за радость становиться котом? Вам нравится драть кошек?

Кукуратору показалось, что румянец на щеках зеркальника стал чуть пунцовее.

— Нет, бро, — ответил Шкуро. — Я не деру кошек.

— А что вы тогда там делаете?

— Я превращаюсь в альфа-кота, которого побеждает другой альфа-кот. Испытываю горечь поражения и крушение всех надежд… Иногда становлюсь омегой — и меня унижают и топчут.

— Но для чего это вам?

— Для того, бро, чтобы подобного не происходило в жизни, — улыбнулся Шкуро. — Вы помните легенду о Поликрате?

— Нет.

— Это был древнегреческий тиран, настолько удачливый во всем, что ему позавидовали боги. В результате его посадили на кол. Не то чтобы я верил в зависть богов… Но я думаю, есть какой-то встроенный в нас счетчик удач. Некая сила следит за тем, чтобы нам не становилось слишком уж комфортно.

— Полагаете, особый отдел у Гольденштерна с Розенкранцем?

— Скажем так, некая кармическая комиссия. А уж где она заседает, в этом измерении или нет, судить не берусь. Вы называете меня Везунчиком, и вся партия тоже. Я не провалил ни одного вашего задания. Но в моем субъективном измерении — если посмотреть, условно говоря, на счетчики моего мозга — я довольно горький неудачник. Нельзя сказать, что мне слишком везет, скорее наоборот… И боги мне не завидуют. Кармическая комиссия не имеет никаких претензий.

— Понимаю, — прикрыл глаза кукуратор. — Понимаю теперь. Тонко и мудро. Может быть, мне тоже следует навестить этот бутик… Как вы сказали, он называется?

— «Базилио». Бутик «Базилио».

— Хорошо, Везунчик, вопрос снят. Докладывайте обстановку.

— На поезде с боевым искусственным интеллектом произошла диверсия, — сказал Шкуро. — Сразу успокою, все обошлось.

— Что случилось?

— Мы гнали состав по трубе гиперкурьера за десять минут до самого поезда. Несколько зомбохолопов вышли на путь перед мостом — через дырку в заграждении. Видимо, кто-то надеялся вызвать катастрофу.

— И? — спросил кукуратор.

— Их просто разнесло платформой с зенитками. Сбросило с путей. Нейросеть не пострадала. Поезд в безопасности. Повезло…

— Думаете, Ахмад веселится?

— Вряд ли. Для Ахмада как-то мелко. Мы разберемся, бро.

Кукуратор кивнул и уставился в снежную сибирскую даль. Он чувствовал гордость за страну — за каждый метр ее бесконечного белого простора. Такой земли не было ни у шейха Ахмада, ни у ойроканцлера Лилли.

И таких зеркальных секретарей тоже.

У Ахмада были зеркальники-унтершейхи и даже зеркальные шахидки: он лично успевал ощутить секундный дискомфорт от каждого взрыва, из-за чего его мученический статус непрерывно повышался, давая ему право на все более тонкие виды блаженства.

У ойроканцлера Лилли была зеркальная секретарша, до боли красивая шведка, которую тот щупал, щипал и гладил ее же собственными руками прямо на протокольных встречах, не столько из-за похоти, конечно, сколько в политических целях — чтобы отмежеваться от прежней ханжеской Европы.