— Договоримся так. Сегодня вам выключат будильник и вы вернетесь в нормальный кошачий модус. А завтра я дважды овладею вами сзади в присутствии своей невесты. Уже без всякой древней мудрости. И ваша позорная жизнь продолжится согласно контракта. Я знаю, что правильно по-русски «согласно контракту», но ваша продолжится именно согласно контракта. Не благодарите, не надо. Просто не хотим портить свой медовый месяц вашим Бетховеном.

Миу в последний раз поглядела на Шредингера. Тот поймал ее взгляд, сморгнул, поднял морду к небу и прошептал:

— Гольденштерн! Спасибо тебе, что существует смерть!

— Не можете без пафоса, — сказал Мельхиор. — Понятно, вы же у нас артист… Миу, идем. Сейчас ты все позабудешь как страшный сон.

Миу пошла по тропинке вслед за Мельхиором.

И действительно, через минуту она уже не понимала толком, что случилось — знала только, что Мельхиор победил желтого кота совершенно невозможным способом, превзойдя его в темной мудрости. Вот, значит, что такое альфа… И ведь с самого начала все было понятно по запаху, а она не доверяла сердцу…

Некоторое время Миу еще помнила слова «второсигнальный умняк». И знала примерно, что они значат — нечто, связанное со второй сигнальной системой, то есть словами. А в чем именно он заключался, этот второсигнальный умняк? Именно во второсигнальном умняке. То есть сам в себе и ни в чем другом. Так зачем он тогда нужен там, где его нет? А?

Но это рекурсивное прозрение становилось все призрачней — и постепенно сузилось до бессловесной констатации того факта, что запах Шредингера равен запаху Шредингера.

А потом ветер донес до Миу чарующий аромат тестикул Мельхиора, сердце прыгнуло в груди, и последние остатки колдовской желтой вони развеялись в весеннем воздухе без следа.

МИТИНА ЛЮБОВЬ

В юности Дима занимался нейропрограммированием.

Вернее, вяло делал вид. Серьезного таланта к компьютерной биологии у него не было, и уже на втором курсе стало ясно, что нового ГШ из него не выйдет.

Новый ГШ, впрочем, никому и не был нужен. Лучшие теоретики и практики чипирования давно прописались в банках и отлично справлялись со всеми вызовами эпохи — никого в свои ряды они не звали. Но молодым талантам давали крохотный шанс подняться до их уровня, и Дима честно его профукал.

Он получил диплом имплантолога и много лет работал в московской клинике, вставляя социмпланты и высасывая гематомы-побочки из серых русских мозгов. Как и все остальные врачи, он оптимизировал отчетность по процедурам (за это платили бонусы, и понятно было кто — но фонд «Открытый Мозг» нигде не упоминался).

За десять лет он вместе со всем поколением друмеров потерял идеалы, иллюзии и значительную часть волос: превратился сначала в Дмитрия, а потом и вообще в Дмитрия Мариновича. Все чаще и чаще молодые знакомые глядели на его залысины, на гусиные лапки вокруг глаз, на поколенческую кукуху с корабликами и айсбергами — и называли по имени-матчеству. Перспектив впереди не было.

Но тут, к счастью, случилось семейное горе. Дмитрий получил наследство.

Его родственников на сибирской ферме вырезали кочевые тартарены — закололи всю семью сделанными из кос пиками, нарисовали на воротах хозяйской кровью глаз и букву «З», сняли процедуру на кукухи и выложили ролики на Контактон, откуда их невозможно было выковырять никакой силой.

Кочевых потом разбомбили дроны претория — но тех самых или других, толком никто не знал.

Митя, впрочем, горевал не особо — контакта с дядей, племяшом и двумя бабками у него не было давно. Даже с Новым Годом друг друга не поздравляли. Погибшее семейство оставило после себя сложный баланс долгов и активов, обязательства по сельхозкредитам, молочную скотину (половину угнали тартарены) и барак, полный живых холопов. Последнее было случайностью: тартарены заперли их и честно подожгли, но перед этим долго шел дождь, и дерево не занялось даже от денатурата — а упорствовать в злодеянии у кочевых не осталось времени из-за дронов.

Можно было удаленно продать поместье, погасить долги и выручить прилично денег. Но на банку не хватало все равно. Зато появился шанс уехать из опостылевшей столицы на природу — все лучше, чем медленно загибаться в городе. Дмитрий уволился, продал свой березовый дуплекс и отправился в Сибирь. Через день после отъезда, бодро докуривая сигару, он шагнул из гиперкурьера на мокрый азиатский перрон.

Сразу поразили два крэпера перед станцией — немолодые русские люди в беде. С крашеными в яичный цвет чубами на бритых черепах, в нелепых розовых перьях, блестках и чешуе из фольги, они зло и пьяно плясали под один на двоих новенький крэпофон, украденный, скорей всего, из товарного поезда. Мужики — именно так их хотелось назвать несмотря на косметику и блинг — сипло читали на два голоса нейроречитатив категории «3Б», если не ниже: