Читаем Том 9. Ave Maria полностью

Ассистент и Ксения стояли тогда в ярко освещенном коридоре, а Адам – в глубине темной комнаты, и они не видели тогда, что он их видит, иначе Адаму пришлось бы кое-что сказать аспиранту, а так можно было считать, что ничего не было. Адам хорошо знал, что Ксения не позволяет за собой ухаживать. Как она говорит: «Я сразу ставлю мужчинку на место, чтоб у него не было сомнений и тягостных раздумий». И, что забавно, эти самые мужчинки не только не обижаются на нее, но даже почитают. К двадцати восьми годам Ксения расцвела дивно. Сохранив изящество фигуры, она чуть-чуть пополнела и при этом в ее походке и в каждом движении, откуда ни возьмись, появилась прямо-таки царственная стать, так что Адам глазам своим не верил. Наверное, на нее так сильно повлияло рождение Глаши и тот факт, что все трое детей были при ней. Три ребенка в семье – это всегда убедительно. При этом Ксения и за словом в карман не лезла, а отбривала ухажеров и комплиментщиков так ловко, что им ничего не оставалось делать, как посмеяться вместе с нею.

Они с Адамом были красивая пара, и оба пользовались тотальным успехом. Те, кто видел их вместе, да еще с тремя детьми, обычно только цокали языком или говорили печально и едва слышно: «М-да!» Красота всегда будит в душе печаль, не жалость, не зависть, не злобу, а именно печаль какого-то высшего свойства, ту, что не выразить словами, да и зачем здесь слова, когда и так все совершенно непостижимо и в то же время так понятно всякому человеку, независимо от того, бедный он или богатый, умный или не очень, красивый или нет, молодой или совсем старый.

От той худенькой испуганной девочки-женщины в плюшевом салопе с материнского плеча, в нитяных чулках в резинку и юбке от школьной формы давно и следа не осталось. Ксения выросла уверенной в себе, крепкой женщиной-матерью, женщиной-хозяйкой, женщиной-возлюбленной, к редкому счастью, своего собственного мужа. А царственную стать и поступь ей подарила Александра Первая, как звала ее про себя Ксения, ведь была еще ее дочь – Александра Вторая. Однажды, когда Ксения только что поступила в Московский университет, еще задолго до появления Адама, Александра вдруг разразилась целым монологом в адрес Ксении.

– Запомни и заруби себе на своем хорошеньком носу: нет некрасивых женщин, бывают только женщины с плохой кожей и плохой походкой. Так говорила, царство ей небесное, мой тренер по акробатике Матильда Ивановна. А она была из потомственных цирковых акробаток, она знала, что говорила. Кожей тебя бог не обидел, пожаловал прямо-таки лилейную. Такая кожа, как у тебя, называется «королевской»; это я так, для сведения. Шея у тебя высокая, красивая, гладкая, без единого намека на складки. Плечи узкие, покатые, как с портретов женщин XIX века, а при твоей высокой груди это очень хорошо смотрится. И ноги вполне приличные, и бедра развитые, и улыбаться можешь хоть до ушей при твоих жемчужных зубах. Но как ты ходишь?! Это же умора! Кто тебя научил семенить? Зачем? Ты что ходишь, как спутанная? Да еще при этом сутулишься, кошмар! А руки? Почему ты держишь руки по швам? Ты что, солдат на параде или красивая, свободная женщина?!

Ксения даже расплакалась от обрисованной Александрой картины.

– Не распускай нюни, – полуобняла ее Александра. – Мы с Матильдой Ивановной и не таких выучивали ходить. Я дам тебе несколько уроков, и если ты будешь держаться моих правил неукоснительно, то через год пойдешь прилично, еще через два-три года совсем хорошо, а если у тебя хватит упорства и желания, то отлично. Так что любой мужчинка посмотрит на тебя и скажет: «Вот это идет женщина!»

– Я буду ходить, как ты, что ли? – сквозь слезы недоверчиво спросила Ксения.

– Обязательно. А может, и лучше. Объективно у тебя лучше данные, чем у меня, и ты моложе на десять лет. Будешь учиться?

– Б-б-буду, – всхлипывая, согласилась Ксения, – а тебе не жалко меня учить?

– Не жалко, – засмеялась Александра, – наверное, потому что я дура.

– Мне стыдно, но я бы тебя, наверное, не учила, – тихо сказала Ксения.

– А может, и не потому, что дура, а потому, что слишком многим закрыла глаза.

– Зачем ты им глаза закрывала? – удивилась Ксения.

– Порядок такой. Когда человек умирает, полагается закрыть ему глаза. И на фронте, и после войны, я ведь хирург…

– А-а, извини, это я дура, сразу не поняла.

– Да, лучше этого и не знать, я так, сболтнула лишнее, – сказала Александра. – Это мне по документам еще нет тридцати, а на самом деле лет триста, а может, четыреста.

В эту минуту в «дворницкую» вошла Анна Карповна, и разговор сам собою перетек в другое русло.