Читаем Том 7. Весталка полностью

Я и не знала, что в армии, в артиллерии, есть такая огневая профессия — подавальщица снарядов. Название смешное, нелепое, а специальность важная. Работать надо было споро и точно, потому что мелкие снаряды наших тридцатисемимиллиметровых пушек набивались в обоймы и тогда уж подавались в казенники пушек. Пушки на батарее были скорострельные, могли вести плотный заградительный и беглый, залповый, поражающий огонь. По низко летящим самолетам и пикировщикам били из счетверенки, которая, как я поняла потом, здорово грохотала, а толку от ее пулеметов было мало. Немцы, разбомбив дорогу, теперь появлялись реже, всегда ночами, словно знали, что у нас был только один исправный прожектор. Теперь, на батарее, среди пушек и бойцов, я поняла, что немцы горазды бомбить безоружные эшелоны и станции, устраивать тот ад, который я пережила. В зону же огня они совались редко. Обычно, навесив осветительные бомбы-«люстры», как звали их у нас, «хейнкели» сбрасывали бомбовый груз в стороне или кидали бомбы с самой большой высоты, откуда точность была невелика. Охотно бомбили они и наши ложные позиции, которые мы постоянно устраивали, а пушки, сменив место, окапывали и маскировали. Настоящий фронт был от нас далеко, мы его даже не слышали. Просто знали, что он был и там шел словно бы нескончаемый бой.

На батарее жизнь налаженная: ночные тревоги, тренировка, чистка пушек, занятия теорией. Главным образом с дальномерщицами, с наводчицами и заряжающими. Заряжающими на батарее были мужчины. Вообще, в армии, если приглядеться, есть много смешного, допотопного и просто неясного. Вот, например, служба с названием ВНОС. И девчонки-«вносовки» — слово заменило как-то и вытеснило простое и понятное «разведчицы», хотя и эта «разведка» была далека от истинного понятия — разведчицы просто опознавали немецкие и наши самолеты по гулу, по силуэтам.

Помимо всяких военных занятий на батарее надо было заниматься и самым обычным женским делом: готовить, стирать, сушить, штопать. А еще писали письма, когда было время, причесывались, прихорашивались — никуда от этого не денешься, — иногда читали случайные книжки. Как я вспоминала, жалела теперь свои книги. Книг у меня было немного, но все хорошие: Жюль Верн, Дюма, Пушкин, Островский, Арсеньев. Кто-то их теперь читает — книги пришлось продать на хлеб. Думала о матери, которой писала через день и ничего не получала в ответ, как не получали, впрочем, и другие. Почта словно проглатывала письма. Мимо нашей батареи ночами шли танковые колонны. Танки были выкрашены в белый цвет и казались в ночи страшными, как призраки. Неостановимо шли колонны пехоты, артиллерия на конной и самоходной тяге. [2]

Днем всякое движение замирало. Войска словно исчезали. А ночью все начиналось снова. Из редких сообщений мы знали, что Сталинград по-прежнему держится, бои в городе, и больше ничего. Мы не знали, что вот-вот начнется наступление, хотя командир батареи и говорил, что должны нас снять с охраны, может быть, пошлют на переформирование или в зенитный полк. Ничего этого не случилось. Дни шли за днями. Немцы совсем перестали налетать. Только один раз — было это уже под Новый год, в декабре, — в зону огня завернул явно заблудившийся немецкий транспортник — трехмоторный «Юнкерс-52». Мы сбили его вторым залпом и прыгали, кричали «Ура-а-а!», обнимались, когда он, выметнув желточерный дым, покачнулся, пошел на снижение и грохнул в степь. Там что-то долго чадило и горело.

Сталинградская битва, видимо, кончалась. Неслышная нам отсюда, она чувствовалась во всем. В движении тылов, новых танковых групп, которые теперь шли уже не таясь, днем. В том, как воздух все время гремел от нашей авиации, — прекратились тревоги. А мы перестали менять позиции. В феврале узнали: кончилась! Кончилась битва. Паулюс в плену. Разбита его ударная шестая армия. Спустя неделю мимо нас уже тянулись в тыл грязные, серо-зеленые колонны пленных. Шли и брели жалкие, больные с виду, истощенные привидения, заросшие бородами, замотанные платками. Отдельно шли румыны в лохматых шапках, итальянцы. Не верилось, глядя на них, что еще месяц-другой назад это была сокрушительная сила, неудержимо прущая на восток. Не верилось, что вот эти унылые, хромающие, волочащие ноги люди, в особых, противных нам фуражках, в дрянных серо-зеленых шинелях, погонах с обводкой, — враги, волки, душегубы. Глядела на них, а все стояли в памяти, в глазах картины той бомбежки, убитая Аля с оторванной косой, сестры — девочки, не доехавшие до войны. Серые, бредущие меж снегов под пронзительным ветром колонны. Лайный, чужой, гортанный крик. Командовали пленными их же офицеры. Вдоль обочин на конях красноармейцы-автоматчики. Иногда в колоннах немцев кто-то валился, его поднимали, несли на руках.

Наша батарея высыпала смотреть, и пленные, проходя мимо, таращились, иные пытались улыбаться. Слышалось: «Хо-о, вайбе… Вайбе… Фраузольдат… Русмаша…»

Больше всего эти пленные походили на огромные разоруженные шайки разбойников, грабителей — меньше всего напоминали солдат.