В землянке помогли умыться, руки у меня тряслись, все было в ссадинах, колени разбиты. Мазали йодом, перевязали, дали белье. Потом посадили к столу. Голова сильно болела, кружилась, поташнивало. Пришел тот командир, лейтенант. Я попыталась встать, он велел сидеть и быстро стал спрашивать: кто я, откуда. Объяснила с трудом, через боль, путалась, косноязычила, в конце концов подала ему свой пластмассовый медальон, к счастью, был в кармане гимнастерки, документы остались в шинели.

Потом те же девушки накормили меня, показали, где лечь, укрыли шинелями. Сразу провалилась, как в обморок, в оглушающий, больной, беспокойный сон. Проснулась. Вскочила в темноте. Не могла понять, где я и даже кто я. Едва пришла в себя. Помогли те же девушки, которые кормили и перевязывали. Все тело у меня ныло, голова кружилась. Катя и Соня — так звали зенитчиц — сказали, что спала больше суток, кричала, вскакивала. А я ничего не помню, кроме какого-то качания. Катя и Соня качались передо мной вверх и вниз. Вверх и вниз качался котелок на столе, фонарь «летучая мышь», стены землянки. Потом все стало кружиться, поворачиваться… Понемногу отошло. Я выбралась из землянки. Вздрогнула, озираясь. Холодная, пустая степь кругом, бурые, горелые постройки станции — больше ничего. Вдали, где железная дорога, еще стелило дымом, чадило и горело. Наш эшелон. Виднелся остов паровоза и два-три перекореженных вагона.

Худой, черноскулый, закопченный дымом лейтенант стоял неподалеку, смотрел в бинокль.

— Товарищ лейтенант! Раз… Разве… Разрешите… — косноязыко сказала я. Язык чужой, едва ворочался и болел — прикусила, когда падала. — Неужели… Мой госпиталь… Все… Неужели погиб… Неужели все… — смотрела на него дурным взглядом.

— Меня зовут Алексей. Алексей Дмитриевич Стрельцов, — сказал лейтенант. И, помолчав, вглядываясь, добавил: — К сожалению, Одинцова, госпиталь ваш… Госпиталь… Сильно пострадал… Это — война… Война… А они, — махнул вверх, — варвары.

— Это нас из-за эшелона… Из-за того, что прицепили военный эшелон. К нам… Мы были бы под защитой Красного Креста… Под защитой..

Лейтенант усмехнулся:

— Вы наивная девочка. Какой там Красный Крест… Бомбят все, сплошь. Кстати, первые бомбы были по паровозу, по вашим белым вагонам… Мы видели.

— Но ведь хоть кто-нибудь… Может быть… Не одна же я? Кто-нибудь… должен остаться?.. — Смотрела, будто молилась.

— Кто-нибудь, может, и остался. Видимо, ушли с воинской частью, которая была с вами. Придете в себя — будете искать. Утром там работала похоронная команда. Схоронили много. Говорили, сплошь женщины, девушки. Иные сгорели. Почему вагоны были закрыты? Как так?

Рассказала, как было.

Лейтенант хмурился, оглядывая меня, вроде не верил.

— Должностное преступление, — сказал он. — Но, кажется, погиб и ваш начальник госпиталя. Там было несколько убитых командиров, один подполковник…

— Это он! — вырвалось у меня.

— Возможно… Спрятался под колесами, его просто придавило.

— Товарищ лейтенант, разрешите мне… туда?

— Зачем? — морщась, сказал он. — Там никого уже нет. Погиб ваш эшелон, погиб, Одинцова. Поймите. И даже мы ничем не могли помочь. Он был еще далеко от зоны достигающего огня. Немцы разбомбили вас как раз за километр от огневой. Из наших пушек туда не достать.

— Что же мне делать теперь? — чуть не плача, тряслась я. — Что?

Глядела на его черное, копченое лицо с острыми скулами, лейтенант казался слишком, до противного спокойным. Погиб эшелон! Госпиталь! Сотни людей, мои подруги, Валя, Платонова, девочки, Вера Федоровна, Степан Анисимович — все погибли, а он посматривает себе в бинокль.

Я ждала ответа. Лейтенант молчал, крутил окуляры бинокля.

— А нечего делать… — наконец сказал он. — Придите в себя. День-другой. Зачислим в расчет… Если согласны.

— Но я же… Я ничего не умею… Я — сестра..

— А это… В первом же бою научитесь, — лейтенант усмехнулся и сморщился. Бинт у него был в крови.

— Меня не сочтут дезертиром? (Этого я боялась больше всего.)

— В такой ситуации — лишний вопрос, — сказал он, мрачно усмехаясь, опуская бинокль, видимо понимая мое состояние или сам испытав такое. — Идите, Одинцова… Сутки вам еще на то, чтоб прийти в себя… Идите..

Так я стала зенитчицей.

XI