– Вы красавица, – повторил он, – вдвойне красавица. И хороши собой, и умны. Жаль, если украсите

519

собой существование какого-нибудь идиота. Вас отдадут, бедную…

– Пожалуйста, без сожалений! Не отдадут: я – не яблоко…

– Кстати о яблоках: в благодарность за подарок, я вам принесу книг. Вы любите читать?

– Прудона?

– Да, с братией. У меня всё новое есть. Только вы не показывайте там бабушке или тупоумным вашим гостям. Я хоть и не знаю вас, а верю, что вы не связываетесь с ними…

– Почему вы знаете? вы пять минут видите меня…

– Шила в мешке не утаишь. Сразу видно – свободный ум, – стало быть, вы живая, а не мертвая: это главное. А остальное всё придет, нужен случай. Хотите, я…

– Ничего не хочу; «свободный ум» сами говорите, а уж хотите завладеть им. Кто вы и с чего взяли учить?

Он с удивлением поглядел на нее.

– Ни книг не носите, ни сами больше не ходите сюда, – сказала она, отходя от забора. – Здесь сторож есть: он поймает вас – нехорошо!

– Вот опять понесло от вас бабушкой, городом и постным маслом! А я думал, что вы любите поле и свободу. Вы не боитесь ли меня? Кто я такой, как вы думаете?

– Не знаю: семинарист, должно быть, – сказала она небрежно.

Он засмеялся.

– Почему вы думаете?

– Они неопрятны, бедно одеты, всегда голодны… Подите на кухню: я велю вас накормить.

– Покорно благодарю. Кроме этого, вы ничего другого в семинаристах не заметили?

– Я ни с одним не знакома и мало видела их. Они такие неотесанные, говорят смешно…

– Это наши настоящие миссионеры, нужды нет, что говорят смешно… «Немощные и худородные» – именно те, кого нужно. Они пока сослепа лезут на огонь, да усердно…

– На какой огонь?

– На свет: к новой науке, к новой жизни… Разве вы ничего не знаете, не слыхали? Какая же вы…

– Что же семинаристы?

520

– Их держат в потемках, умы питают мертвечиной и вдобавок порют нещадно: вот кто позадорнее из них, да еще из кадет – этих вовсе не питают, а только порют – и падки на новое, рвутся из всех сил – из потемок к свету… Народ молодой, здоровый, свежий, просит воздуха и пищи, а нам таких и надо…

– Кому нам?

– Кому? сказать? Новой, грядущей силе…

– Так вы – «новая, грядущая сила»? – спросила она, глядя на него с любопытством и иронией. – Да кто вы такой? Или имя ваше – тайна?

– Имя? Вы не испугаетесь?

– Не знаю: может быть, говорите.

– Марк Волохов. Ведь это всё равно здесь, в этом промозглом углу, что Пугачев или Стенька Разин.

Она опять с любопытством поглядела на него.

– Вот вы кто! – сказала она. – Вы, кажется, хвастаетесь своим громким именем! Я слышала уж о вас. Вы стреляли в Нила Андреича и травили одну даму собакой… Это «новая сила»? Уходите – да больше не являйтесь сюда…

– А то бабушке пожалуетесь?

– Непременно. Прощайте!

Она сошла с беседки и не слыхала его последних слов. А он жадно следил за ней глазами.

– Вот если б это яблоко украсть! – проговорил он, прыгая на землю.

Однако она бабушке не сказала ни слова, а рассказала только своей приятельнице, Наталье Ивановне, обязав ее тоже никому не говорить.

521

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

I

Вера, расставшись с Райским, еще подождала, чутко вслушиваясь, не следует ли он за ней, и вдруг бросилась в кусты, раздвигая ветви зонтиком и скользя как тень по знакомой ей тропинке.

Она пробралась к развалившейся и полусгнившей беседке в лесу, который когда-то составлял часть сада. Крыльцо отделилось от нее, ступени рассохлись, пол в ней осел, и некоторые доски провалились, а другие шевелились под ногами. Оставался только покривившийся набок стол, да две скамьи, когда-то зеленые, и уцелела еще крыша, заросшая мхом.

В беседке сидел Марк. На столе лежало ружье и кожаная сумка.

Он подал Вере руку и почти втащил ее в беседку по сломанным ступеням.

– Что так поздно?

– Брат задержал, – сказала она, поглядев на часы. – Впрочем, я только четверть часа опоздала. Ну, что вы: ничего не случилось нового?

– А что должно случиться? – спросил он, – разве вы ждали?

– Не посадили ли на гауптвахту опять или в полицию? Я каждый день жду…

– Нет: я теперь стал осторожнее, после того как Райский порисовался и свеликодушничал: взял на себя историю о книгах…

– Вот этого я не люблю в вас, Марк…

– Чего «этого»?

– Какой-то сухости, даже злости ко всему, кроме себя. Брат не рисовался совсем: он даже не сказал мне. Вы не хотите оценить доброй услуги…

– Я ценю по-своему…

– Как волк оценил услугу журавля. Ну что бы сказать ему «спасибо» от души, просто, как он просто

522

сделал? Прямой вы волк! – заключила она, замахнувшись ласково зонтиком на него. – Всё отрицать, порицать, коситься на всех… Гордость это или…

– Или что?

– Тоже рисовка, позированье, новый образ воспитания «грядущей силы»…

– Ах вы, насмешница! – сказал он, садясь подле нее, – вы еще молоды, не пожили, не успели отравиться всеми прелестями доброго старого времени. Когда я научу вас человеческой правде?

– А когда я отучу вас от волчьей лжи?

– За словом в карман не ходите: умница! С вами не скучно. Если б еще к этому…

Он почесал задумчиво голову.

– В полицию посадили! – договорила она. – Кажется, только этого недостает для вашего счастья!