Читаем Том 6 полностью

Но подлинное изумление испытываешь лишь тогда, когда слушаешь речь Дюфура. Этот старый офицер инженерных войск, который в течение всей своей жизни занимался лишь организацией артиллерийских училищ, составлением регламентов и инспектированием батарей, который никогда не вмешивался в парламентские дебаты, никогда не выступал публично, говорит с поразительной уверенностью, легкостью, изяществом, точностью и ясностью и не имеет себе равных в швейцарском Национальном совете. Эта maiden-speech {первая парламентская речь. Ред.} Дюфура по тессинскому вопросу по своей форме и содержанию произвела бы огромнейшее впечатление во французской палате; она во всех отношениях значительно превосходит трехчасовую речь Кавеньяка {Годфруа Кавеньяка. Ред.}, принесшую ему славу первого парижского адвоката, — насколько можно судить по тексту этой речи, опубликованному в «Moniteur». Что же касается красоты языка, то она вдвойне заслуживает восхищения, когда это касается женевца. Национальный язык Женевы — это кальвинистски реформированный французский язык с его протяжным, грубым произношением, бедный, монотонный, бесцветный. Но Дюфур говорил не на языке женевцев, а на настоящем, чистейшем французском языке. К тому же его взгляды были так по-солдатски благородны, в лучшем смысле этого слова, что по сравнению с ними еще ярче выступала профессиональная зависть, соперничество и мелочная кантональная ограниченность немецко-швейцарских офицеров.

«Меня весьма радует, что у всех на устах слово нейтралитет», — сказал Дюфур. — «Но в чем состоит нейтралитет? Он состоит в том, что мы не предпринимаем или не позволяем предпринимать ничего такого, что могло бы угрожать мирным отношениям между Швейцарией и ее соседями. Не меньше, но и не больше. Следовательно, мы имеем право предоставлять убежище эмигрантам, и этим правом мы гордимся. Мы считаем это своим долгом по отношению к тем, кого постигло несчастье, однако лишь при одном условии: чтобы эмигранты подчинялись нашим законам, чтобы они не предпринимали ничего такого, что могло бы угрожать нашей внутренней и внешней безопасности. Я вполне понимаю, что изгнанный тиранией патриот стремится и на пашей территории бороться за свободу своей родины. Я не хочу упрекать его в этом, но и нам в таком случае следует подумать, как поступить. Поэтому, если эмигрант берется за перо или за винтовку и направляет их против соседнего правительства, то мы его за это не вышлем, что было бы несправедливо, а удалим от границы, интернируем его. Это диктуется соображениями нашей собственной безопасности и уважением к соседним государствам; не меньше, но и не больше. Если же мы выступаем не только против волонтера, проникшего на чужую территорию, но и против брата, отца этого волонтера, против того, кто ведет себя спокойно, то мы делаем больше того, что мы обязаны делать, мы уже не нейтральны, мы становимся на сторону чужого правительства, на сторону деспотизма против его жертв. («Браво» на всех скамьях.) И именно теперь, когда Радецкий, человек, которому вряд ли симпатизирует кто-либо из присутствующих в этом собрании, когда этот человек требует от нас такого несправедливого удаления из пограничной полосы всех эмигрантов, когда он подкрепляет свои требования угрозами, даже враждебными мероприятиями, именно теперь нам меньше всего подобает выполнять несправедливое требование более сильного противника, так как может создаться впечатление, что мы уступаем превосходящей силе, что мы приняли это решение, потому что этого потребовал более сильный противник. (Браво.)»

К сожалению, я не могу дать более подробного и более точного изложения этой речи. Здесь нет стенографов, и мне приходится писать по памяти. Достаточно сказать, что Дюфур поразил все собрание как своим ораторским талантом и простотой своего выступления, так и приведенными им вескими аргументами; затем, заявив, что он поддерживает предложение Пьода, он вернулся под общие аплодисменты на свое место. Мне никогда не приходилось слышать аплодисментов во время дискуссии в Национальном совете. Это решило дело; после выступления Дюфура говорить было больше не о чем, и предложение Пьода было принято.

Однако это не устраивало задетых за живое рыцарей мелких кантонов, и на предложение прекратить прения они 48-ю голосами высказались за их продолжение. За прекращение прений голосовало только 42 человека, следовательно дискуссия была продолжена. Г-н Вейон из Ваадта предложил передать все это дело на решение Федерального совета. Г-н Питте из Ваадта, красивый мужчина, типичный француз, выступил за предложение Пьода, говорил гладко, но многословно и в доктринерском тоне, и прения, казалось, начали угасать, когда, наконец, на трибуне появился президент Союза г-н Фуррер.