Читаем Том 4 полностью

Для буржуазии же, напротив, способ распределения и взимания налогов, равно как и расходования их, представляет собой жизненный вопрос как благодаря влиянию, оказываемому им на торговлю и промышленность, так и потому, что налоги являются той золотой цепью, которой можно задушить абсолютную монархию.

Дав столь глубокие разъяснения по поводу «связи между политикой и общественными условиями» и между «классовыми отношениями» и государственной властью, г-н Гейнцен торжествующе восклицает:

«Правда, в своей революционной пропаганде я не грешил «ограниченностью коммунистов», которые обращаются не к людям, а лишь к «классам» и натравливают людей разных «ремесел» друг на друга, ибо я допускаю «возможность», что «человечность» не всегда зависит от «класса» или «размера кошелька»».

«Грубиянский» здравый человеческий смысл превращает классовое различие в «различие в величине кошелька» и классовое противоречие в «распрю между ремеслами». Размер кошелька — это чисто количественное различие, из-за которого можно сколько угодно натравливать друг на друга двух людей, принадлежащих к одному и тому же классу. Известно, что средневековые цехи противостояли друг другу по принципу «различия ремесел». Но не менее известно и то, что современное классовое различие ни в коем случае не основано на «ремесле»; наоборот, разделение труда создает различные виды труда внутри одного и того же класса.

И эту свою собственную «ограниченность», целиком почерпнутую из собственной «гущи жизни» и собственного «здравого человеческого смысла», г-н Гейнцен насмешливо называет «ограниченностью коммунистов».

Но допустим на мгновенье, что г-н Гейнцен знает, о чем он говорит, и, следовательно, говорит не о «различной величине» кошелька и не о «распре между ремеслами».

Весьма «возможно», что отдельные индивиды не «всегда» зависят от класса, к которому они принадлежат; но этот факт так же мало влияет на классовую борьбу, как мало повлиял на французскую революцию переход некоторых дворян на сторону tiers etat^{114}. Но и тогда эти дворяне присоединялись, по крайней мере, к определенному классу, именно к революционному классу, к буржуазии. Однако г-н Гейнцен заставляет все классы исчезнуть перед пламенной идеей «человечности».

Но если г-н Гейнцен думает, что целые классы, существование которых покоится на экономических, от их воли не зависящих условиях и которые в силу этих условий находятся в острейшем антагонизме друг к другу, — что эти классы могут, с помощью присущего всем людям свойства «человечности», выскочить из действительных условий своего существования, то как легко должно быть какому-нибудь монарху подняться при помощи своей «человечности» выше своей «монархической власти», выше своего «монархического ремесла»! Почему же г-н Гейнцен не может простить Энгельсу, когда последний за его революционными фразами усматривает «доброго императора Иосифа»?

Но если, с одной стороны, в своем неопределенном обращении к «человечности» немцев г-н Гейнцен до такой степени стирает все различия, что вынужден распространить свои призывы даже на монархов, то, с другой стороны, он видит себя вынужденным установить одно различие между людьми немецкой крови, ибо без различий нет противоположности, а без противоположности нет материала для политических проповедей в духе проповедей капуцина.

Итак, г-н Гейнцен разделяет людей немецкой крови на государей и подданных. То, что г-н Гейнцен увидел эту противоположность и выразил ее, является с его стороны признаком моральной силы, доказательством личной смелости, политического ума, мятежного человеческого чувства, серьезности и дальновидности, достойного уважения мужества. Обращать же внимание на то, что подданные делятся на привилегированных и непривилегированных, что первые не только не усматривают в политической иерархии ступеней унижения, но, наоборот, видят в ней лестницу, ведущую к почестям, что, наконец, даже теми подданными, которые считают подданство цепями, тяжесть этих цепей воспринимается весьма различно, — обращать на все это внимание значит показывать свою интеллектуальную слепоту, свой полицейский образ мыслей.

Но вот являются эти «ограниченные» коммунисты и усматривают не только политическое различие между государем и подданным, но и общественное различие между классами.

В то время как моральное величие г-на Гейнцена за минуту до этого состояло в том, чтобы увидеть различие и выразить его, теперь его величие состоит скорее в том, чтобы не замечать различия, не обращать на него внимания, скрыть его. Высказывание, выражающее противоположность, из языка революции превращается в язык реакции и злостного «натравливания» друг на друга спаянных человечностью братьев.