Читаем Том 4 полностью

Или же вследствие совместной жизни в коллективе и т. д. рабочий класс делается революционным, — и тогда политическая власть в стране рано или поздно перейдет в его руки, а при этой системе никакая собственность не будет обеспечена»^{107}.

Как в Англии под именем чартистов, так в Северной Америке под именем национал- реформистов рабочие образуют политическую партию, и ее боевым кличем является отнюдь не республика вместо монархии, а господство рабочего класса вместо господства класса буржуазии.

А так как именно в современном буржуазном обществе с соответствующими ему государственными формами конституционного или республиканского представительного государства «вопрос о собственности» сделался наиважнейшим «социальным вопросом», то лишь ограниченность потребностей немецкого мещанина может заставить его тем не менее кричать, что вопрос о монархии есть важнейший «социальный вопрос нашего времени». Точно таким же образом д-р Лист в предисловии к «Национальной политической экономии»[151] наивно выражает свое огорчение по поводу того, что важнейший социальный вопрос нашего времени «ошибочно видят» в пауперизме, а не в покровительственных пошлинах.

Различие между деньгами и властью явилось заодно и персональным различием между двумя борцами.

«Малыш» выступает как своего рода воришка, который имеет дело только с врагами, владеющими «деньгами»; баснословно сильный муж, в отличие от него, борется с «сильными» мира сего.

Indosso la corazza, e l'elmo in testa^{108}.

И он бормочет:

«При этом Ваша особа находится, однако, в лучшем положении, чем моя»^{109}.

В наилучшем положении находятся, однако, «сильные» мира сего, вздохнувшие с облегчением, когда г-н Гейнцен набросился на своего воспитанника:

«Теперь Вы, как и все коммунисты, утратили способность распознавать связь между политикой и социальными условиями»^{110}.

Мы только что прослушали моральное наставление, в котором великий человек с потрясающей простотой раскрыл в общих чертах связь между политикой и социальными условиями. На примере монархии он тут же наглядно показывает своему воспитаннику практическое применение этого способа.

Монархи, или монархия, рассказывает он, являются «главными виновниками всех бедствий и нищеты». Там, где монархия упразднена, отпадает, разумеется, и этот способ объяснения, так что рабство, которое привело к гибели античные республики, рабство, которое приведет к страшнейшим конфликтам в южных штатах североамериканской республики^{111}, могло бы воскликнуть словами Джона Фальстафа: «Ах, если бы аргументы были так же дешевы, как ежевика!»[152]

Но прежде всего: кто же или что произвело на свет монархов и монархию?

Было некогда время, когда ради общественных интересов народ должен был поставить во главе себя наиболее выдающихся людей. Потом этот пост стал передаваться по наследству внутри определенных семейств. И, наконец, по своей глупости и испорченности люди допускали, чтобы это злоупотребление совершалось в течение веков.

Если бы созвать конгресс всех прирожденных болтунов Европы, они не могли бы дать другого ответа. И если вы просмотрите все сочинения г-на Гейнцена, вы тоже не найдете в них другого ответа.

Крепкий «здравый человеческий смысл» полагает, что, объявив себя противником монархии, он тем самым уже объяснил ее. Но самое трудное для этого нормального рассудка должно, казалось бы, заключаться в объяснении того, откуда появился противник здравого человеческого смысла и морального человеческого достоинства и каким образом он протянул свое удивительно упорное существование на целые столетия. Нет ничего проще! Эти столетия обходились без здравого человеческого смысла и морального человеческого достоинства. Другими словами: разум и мораль столетий соответствовали монархии, вместо того чтобы противоречить ей. И именно этот разум и эту мораль прошлых столетий не в состоянии понять «здравый человеческий смысл» нашего времени. Он не понимает, но зато презирает их. Из области истории он убегает в область морали и здесь может пустить в ход всю тяжелую артиллерию своего нравственного негодования.

И так же, как политический «здравый человеческий смысл» объясняет здесь происхождение и длительное существование монархии как результат недомыслия, точно так же религиозный «здравый человеческий смысл» объясняет ересь и неверие делом рук дьявола. Таким же образом и нерелигиозный «здравый человеческий смысл» объясняет религию делом рук дьяволов — попов.

Но раз г-н Гейнцен уже обосновал, при помощи общих мест морали, происхождение монархии, то совершенно естественно напрашивается и вывод о «связи между монархией и социальными условиями». Послушайте: