Если бы то, что Вы пишете во второй части письма: «Спивак, к сожалению, ничего не говорит о тех, кто самоотверженно, героически работает в тылу», «Ведь Спивак — партийный работник, агитатор, не может он жить, только критикуя, не любя и не восхищаясь внутренне. Пусть же, «разговаривая», он расскажет нам и о хорошем, о замечательном, о «новом» — как будто он ничего этого не рассказал, — так вот, если бы все это действительно было так, то я не посылал бы Вам повести. Я бы никуда ее не посылал. А скорее всего, я бы и не написал ее, такую. Ведь я ее не выдумал. Это — итог наблюдений над жизнью. В тылу сейчас, особенно на Украине, народ творит чудеса. Взять любой колхоз: людей вдвое меньше, тягло — одни коровы, хаты сожжены, тракторы разбиты, а засевают и обрабатывают те же площади, что и до войны, причем делают все гораздо раньше и организованнее. Как мог я этого не увидеть? Как мог не увидеть этого Спивак? Да он и увидел, и рассказал. Только по ходу повести он рассказал лишь то, что увидел в самом начале восстановления, в первую весеннюю посевную после немцев.

Вы говорите о теневых и световых сторонах повести. По правде сказать, я писал, не задумываясь о пропорциях между ними… Почему Вам кажется, что Спивак не нашел в тылу ничего достойного внимания? Да ведь он и начал свой рассказ с героев восстановления и закончил ими, целой галереей: трактористкой Пашей Ющенко, бригадиром тракторной бригады, звеньевой Ольгой Рудыченко, заменившей увезенную в Германию подругу, и др. И говорит Спивак о них с таким же неравнодушием, как и о «холодных сапожниках». Может быть, Вам здесь чудится некое противоречие: о людях из народа Спивак рассказывает хорошо, а о руководителях — критически? Так нет же этого. Директор МТС — он же из райпартактива. Да и директор совхоза, надо понимать, — коммунист. И к самому секретарю райкома, по-моему, у Спивака сквозит на протяжении всей повести хорошее, теплое, дружеское чувство. Не «обложить» человека хочет он, а помочь ему. С фронта виднее все. Фронт и тыл — братья. Но фронт все-таки старший брат. Там — труднее, там кровь льется. Старший брат имеет право поучить младшего.

Особенно удивили Вы меня замечанием, что Спивак ничего не увидел нового в тылу. Как так! Перечитал еще раз всю пятую главу… Половина, если не три четверти, разговора Спивака с Петренко, по-моему, насыщена именно этим новым. О чем же идет речь в том место повести, где Петренко говорит Спиваку: «Может быть, Семену Карповичу (секретарю) кажется, что это повторение пройденного? Так нет же, это не повторение, это… что-то новое, другое». А это место, где Спивак рассказывает о новых стахановцах и говорит, что это уже не те стахановцы, что были до войны, что для этих героев звание «стахановец» уже как-то недостаточно, не обнимает всего значения их трудовых подвигов…

Я считал, посылая Вам повесть, и сейчас считаю, перечитав ее, что рассказ Спивака о героях тыла, гвардейцах восстановления — одно из сильных мест повести. Ничего добавлять сюда не нужно.

Ну, а если еще говорить о противовесах для теневой, критической стороны повести, то разве сам факт существования таких людей, как Спивак, Петренко, Завалишин, пришедших в армию из тыла и опять собирающихся вернуться туда, — разве это не противовес? Может быть, я действительно «перекритиковал» тыл? Проверяю еще и еще раз свои мысли, высказанные в повести, и форму, в которую они облечены. Нет, не согласен. Критика заслуженная и не огульная. «С перцем», правда. Ну что же, без перца было бы скучно, нудно, получилось бы резонерство. Развитие антипатии между фронтовиками и тыловиками? Нет, в этом я тоже не грешен. Наоборот, повесть выбивает почву из-под ног демагогов, высмеивает авансом некоторых горе-фронтовиков (да и не только авансом — уже есть многие такие демагоги). Замалчивание в литературе вопросов, по которым могут произойти (и уже происходят) вредные, ненужные стычки фронтовиков с тыловиками, — не лучший способ борьбы с этим уродливым наследием войны…

Я писал повесть долго. Когда в ней не хватало кой-чего, я сам это чувствовал, продолжал ездить по районам, наблюдать, переделывать коренным образом некоторые места. Я вообще никогда не тороплюсь отсылать свои вещи в сыром виде в печать, как бы мне ни приходилось круто.

Сейчас я просто не знаю — что же мы с Вами решим? Разногласия идут по таким вопросам, что, видимо, и приезд в Москву, если бы я и смог выбраться, не поможет.

Если мое письмо не изменит Вашего мнения о пропорциях «света и тени» — что ж, значит, не будем «сватами». Прошу возвратить рукопись моему товарищу З. Ю. Гильбуху. Что делать с ней — подумаю. Так или иначе, буду добиваться напечатания повести в ее настоящем виде, со всеми «резкостями». В этом вся соль. Я лично рассматриваю свою повесть лишь как начало большого послевоенного разговора о жизни. Эти темы рождают десятки других тем. И начинать надо именно так. Надо писать так, чтобы литература ощущалась в жизни страны как реальная строящая сила. От лакировки пользы нет ни партии, ни народу…

Е. О. Овечкиной