Читаем Том 2. 1960–1962 полностью

Он сел за стол, взял обеими руками чашку с молоком и выпил ее залпом. Затем он обеими руками придвинул к себе тарелку с кашей и взял вилку. Только когда он взял вилку, стало понятно, почему он брал чашку и тарелку обеими руками. У него тряслись руки. У него так сильно тряслись руки, что он два раза промахнулся, стараясь поддеть на кончик ножа кусок масла. Бадер, вытянув шею, глядел на руки Горбовского.

– Я постараюсь дать вам самую лучшую импульсную ракету, Леонид, – сказал он слабым голосом. – Наиболее лучшую.

– Дайте, Август, – сказал Горбовский. – Самую лучшую. А кто этот молодой человек?

– Это Сидоров, – объяснил Валькенштейн. – Он хотел говорить с вами.

Сидоров встал опять. Горбовский благожелательно поглядел на него снизу вверх и сказал:

– Садитесь, пожалуйста.

– О, – сказал Бадер. – Я совершенно забыл. Простите меня. Леонид, товарищи, позвольте представить вам…

– Я Сидоров, – сказал Сидоров, неловко усмехаясь, потому что все глядели на него. – Михаил Альбертович. Биолог.

– Уэлкам, Михаил Альбертович, – сказал волосатый Диксон.

– Ладно, – сказал Горбовский. – Сейчас я поем, Михаил Альбертович, и мы пойдем в мою каюту. Там есть диван. Здесь тоже есть диван… – он понизил голос до конфиденциального шепота, – но на нем расселся Бадер, а он директор.

– Не вздумайте взять его, – сказал Валькенштейн по-японски. – Мне он не нравится…

– Почему? – спросил Горбовский.

Горбовский возлежал на диване, Валькенштейн и Сидоров сидели у стола. На столе валялись блестящие мотки лент видеофонографа.

– Я вам не советую, – сказал Валькенштейн.

Горбовский закинул руки за голову.

– Родных у меня нет, – сказал Сидоров. (Горбовский поглядел на него сочувственно.) – Плакать по мне некому.

– Почему – плакать? – спросил Горбовский.

Сидоров нахмурился.

– Я хочу сказать, что знаю, на что иду. Мне необходима информация. На Земле меня ждут. Я сижу здесь над Владиславой уже год. Год потратил почти зря…

– Да, это обидно, – сказал Горбовский.

Сидоров сцепил пальцы.

– Очень обидно, Леонид Андреевич. Я думал, на Владиславу высадятся скоро. Я вовсе не лезу в первооткрыватели. Мне просто нужна информация, понимаете?

– Понимаю, – сказал Горбовский. – Еще бы. Вы ведь, кажется, биолог…

– Да. Кроме того, я проходил курсы пилотов-космогаторов и получил диплом с отличием. Вы у меня экзамены принимали, Леонид Андреевич. Ну, вы меня, конечно, не помните. В конце концов, я прежде всего биолог, и я больше не хочу ждать. Меня обещал взять с собой Квиппа. Но он попытался два раза высадиться и отказался. Потом прилетел Стринг. Вот это был настоящий смельчак. Но он тоже не взял меня с собой. Не успел. Он пошел на посадку со второй попытки и не вернулся.

– Вот чудак, – сказал Горбовский, глядя в потолок. – На такой планете надо делать по крайней мере десять попыток. Как, вы говорите, его фамилия? Стринг?

– Стринг, – ответил Сидоров.

– Чудак, – сказал Горбовский. – Неумный чудак.

Валькенштейн поглядел на лицо Сидорова и проворчал:

– Ну так и есть. Это же герой.

– Говори по-русски, – строго сказал Горбовский.

– А зачем? Он же знает японский.

Сидоров покраснел.

– Да, – сказал он. – Знаю. Только я не герой. Стринг – вот это герой. А я биолог, и мне нужна информация.

– Сколько информации вы получили от Стринга? – спросил Валькенштейн.

– От Стринга? Нисколько, – сказал Сидоров. – Ведь он погиб.

– Так почему же вы им так восхищаетесь?

Сидоров пожал плечами. Он не понимал этих странных людей. Это очень странные люди – Горбовский, Валькенштейн и их друзья, наверное. Назвать замечательного смельчака Стринга неумным чудаком… Он вспомнил Стринга, высокого, широкоплечего, с раскатистым беззаботным смехом и уверенными движениями. И как Стринг сказал Бадеру: «Осторожные сидят на Земле, Август Иоганн. Специфика работы, Август Иоганн!» – и щелкнул крепкими пальцами. «Неумный чудак»…