Всю остальную дорогу утомленные путники молчали, словно оцепенев от вечерней прохлады. Напрасно граф, стараясь отвлечься от душевного смятения, затеял разговор о званом вечере в палаццо Буонджованни, сообщая всякие подробности, расписывая пышность и великолепие, которое им предстояло увидеть: его слова звучали принужденно, вяло и не находили отклика. Потом, пытаясь приободрить Пьера, укрепить его надежды, он снова заговорил о кардинале Сангвинетти, о его любезном приеме, об обещанной поддержке; но хотя молодой аббат, возвращаясь от кардинала, действительно поверил, что его книга еще не осуждена и ему удастся восторжествовать при поддержке Сангвинетти, он еле отвечал графу, погрузившись в задумчивость. Сантобоно не говорил ни слова, не шевелился, его черная фигура сливалась с ночной темнотой. Огни Рима разгорались ярче, справа и слева появились дома, сначала они попадались редко, на больших расстояниях друг от друга, потом все чаще. То было римское предместье: пустыри, заросшие тростником, живые изгороди, оливковые деревья за длинными каменными оградами; там и сям виднелись величественные порталы домов с вазами на пилонах; наконец, начался самый город, потянулись низенькие серые домики, бедные лавчонки, второразрядные кабачки, откуда порою доносились крики и шум драки.

Прада захотел подвезти своих спутников до улицы Джулиа и высадить их неподалеку от палаццо.

— Мне это нетрудно, совсем нетрудно, уверяю вас… Зачем же вам идти пешком, ведь вы торопитесь на обед!

Старая улица Джулиа уже дремала вековым сном, пустынная, заброшенная, унылая, в тусклом свете газовых рожков. Едва выйдя из коляски, Сантобоно поспешил во дворец, не дожидаясь Пьера, который, впрочем, всегда проходил через боковую калитку с переулка.

— До свиданья, падре, — сказал Прада.

— До свиданья, господин граф. Весьма благодарен!

Оба следили за ним взглядом до самого дворца Бокканера, старинные парадные двери которого еще были открыты настежь. Они видели, как высокая, нескладная фигура Сантобоно загородила на миг черный проем двери. Потом он вошел и исчез во мраке вместе с маленькой корзинкой, в которой притаилась судьба.

XII

Было уже десять часов, когда Пьер и Нарцисс, пообедав в «Римском кафе», где они засиделись, оживленно беседуя, наконец отправились пешком по Корсо во дворец Буонджованни. Им стоило невероятных трудов пробиться к входной двери. Ко дворцу беспрестанно, тесными рядами, подкатывали кареты, а толпа зевак, запрудившая тротуары и мостовую и все прибывавшая, несмотря на окрики полицейских, напирала такой плотной стеною, что не давала лошадям проехать. Десять высоких окон во втором этаже величественного здания горели ярким светом электрических ламп, ослепительным, как солнечные лучи, озаряя мостовую, экипажи, застрявшие в тесной давке, море голов, всю эту шумную, возбужденную толпу, которая толкалась, кричала и размахивала руками.

Любопытных привлекло сюда не только желание полюбоваться мундирами военных и туалетами нарядных дам, выходивших из колясок; Пьер от кого-то услышал, что толпа ожидает прибытия короля и королевы, которые обещали посетить торжественное празднество, устроенное князем Буонджованни по случаю помолвки его дочери Челии с лейтенантом Аттилио Сакко, сыном министра его величества. Кроме того, и самая помолвка вызывала восторг толпы, как счастливая развязка романтической истории, занимавшей весь город: любовь с первого взгляда, юная и прекрасная пара, непоколебимая верность, упорство, сломившее все преграды; эти волнующие подробности передавались из уст в уста, вызывая слезы и сердечное умиление.