Читаем Том 18. Рим полностью

Сначала граф просто удивился. Он нагнулся и ощупал мертвую птицу. Она была совсем еще теплая и мягкая, как тряпка. Должно быть, подохла от кровоизлияния, подумал граф. Но вдруг Прада побледнел как полотно и весь похолодел, угадав истину. С молниеносной быстротой он сопоставил факты: Лев XIII лежит больной, Сантобоно бежит за новостями к кардиналу Сангвинетти, потом торопится в Рим, чтобы преподнести в подарок кардиналу Бокканера корзинку с фигами. Ему вспомнился разговор по дороге из Фраскати: возможная смерть папы, вероятные кандидаты на папский престол, таинственные истории об отравлениях, до сих пор приводящие в трепет духовенство Ватикана; и ему вновь представился Сантобоно, бережно держащий на коленях заветную корзинку, и черная курочка, которая подкрадывается к корзинке и быстро удирает, держа фигу в клюве. И вот черная курочка лежит здесь мертвая, точно сраженная громом.

Графу внезапно открылась истина. Но он не успел еще принять решение, как поступить. Позади него послышался голос:

Смотрите, это же та самая курочка? Что с ней такое?

То был Пьер; пока Сантобоно усаживался в коляску, он также обошел вокруг дома, чтобы лучше рассмотреть руины акведука, возвышавшиеся между кронами пиний.

Прада, вздрогнув, точно застигнутый врасплох преступник, неожиданно солгал, сам не зная почему, уступая какому-то смутному инстинкту.

— Она издохла… Представьте себе, здесь было настоящее побоище. Когда я вошел, вон та, другая курица бросилась на эту, чтобы отнять фигу, и заклевала ее насмерть… Видите, кровь еще течет.

Зачем он так говорил? Прада сам себе удивлялся, выдумывая эти небылицы. Быть может, он хотел остаться господином положения, не поверяя никому страшной тайны, чтобы потом поступить, как он сам найдет нужным? Быть может, тут играли роль и стыд перед иностранцем, и невольное восхищение дерзким, преступным замыслом, хотя и возмущавшим его как порядочного человека, и личные интересы, и желание все хорошенько обдумать, прежде чем принять решение. Он, безусловно, был порядочным человеком, он не мог допустить, чтобы кого-нибудь отравили.

Пьер, жалостливый от природы, смотрел на курицу с огорчением, которое всегда причиняла ему внезапная гибель всякого живого существа. Он простодушно поверил рассказу графа.

— Ох, уж эти куры! — продолжал Прада. — Они дерутся с такой яростью, с такой злобой, прямо как люди. У меня в имении был птичник, и стоило какой-нибудь курице поранить лапку до крови, как все на нее набрасывались и заклевывали насмерть.

Прада быстро вышел из сарая; навстречу попалась хозяйка и передала ему четыре яйца, которые с трудом разыскала по разным углам. Граф поспешно расплатился и окликнул отставшего Пьера:

— Скорее, скорее! Теперь мы не успеем вернуться в Рим до темноты.

Они сели в коляску, где их спокойно поджидал Сантобоно, Он снова занял откидную скамейку, прислонясь спиной к козлам и поджав свои длинные ноги; и он по-прежнему держал на коленях аккуратно уложенную корзинку с фигами, обхватив ее корявыми, узловатыми пальцами, точно редкостное, хрупкое сокровище, способное разбиться при малейшем толчке. В светлой коляске его сутана выделялась большим черным пятном. На его грубом, загорелом лице крестьянина из полудикой местности почти не оставили следов годы семинарских занятий, и только одни глаза горели темным пламенем фанатической страсти.

Он сидел в такой удобной позе, с таким невозмутимым видом, что Прада, глядя на него, невольно содрогнулся. Когда коляска снова покатила по прямой, ровной дороге, граф обратился к Сантобоно:

— Ну что же, падре, это славное винцо предохранит нас от болотной сырости. Если бы папа выпил с нами за компанию, это наверняка излечило бы его от колик.

Но Сантобоно только глухо пробормотал что-то в ответ. Ему больше не хотелось разговаривать, и он погрузился в молчание, как бы усыпленный тишиной наступающих сумерек. Прада тоже умолк, не спуская с него глаз и размышляя о том, как же теперь поступить.