Читаем Том 12 полностью

Оживление торговли и развитие парового судоходства в Адриатическом море рано или поздно не могут не вызвать к жизни адриатический военный флот, исчезнувший со времени упадка Венеции. Наполеон, по свойственному ему складу ума, думал создать такой флот, не дожидаясь восстановления морской торговли; он проделал этот опыт одновременно в Антверпене и в Венеции. Так как ему удавалось создавать армии без народа, который поддерживал бы их, то он не сомневался в том, что сумеет создать военный флот без торгового флота, на который можно было бы опереться. Но помимо того, что эта затея сама по себе была невыполнима, Наполеон наткнулся на совершенно непредвиденные трудности местного характера. После того как в Венецию были отправлены его самые искусные инженеры, после того как строительство укреплений этого города было завершено, пловучий materiel [инвентарь. Ред.] отремонтирован и прежняя деятельность кораблестроительных верфей восстановлена, вдруг обнаружилось, что технический прогресс в морской войне и мореплавании в такой же мере сделал гавань Венеции непригодной, в какой новые торговые пути обрекли на бесплодие ее торговлю и судоходство. Выяснилось, что, как ни была удобна гавань в Венеции для стоянки старинных галер, она оказалась слишком мелководной для современных линейных кораблей и что даже фрегаты могли входить в порт лишь после предварительной выгрузки своих пушек, да и то только при южном ветре и сильном приливе. Но для современных военно-морских портов совершенно необходимо, чтобы доступ в них был открыт судам во всякое время и чтобы они были достаточно глубоки и просторны для размещения целого флота как при наступательных действиях, так и в обороне. Бонапарт, кроме того, убедился, что он совершил еще один промах. Договорами, заключенными в Кампоформио и Люневиле, он отрезал Венецию от восточного берега Адриатического моря и тем лишил ее людского материала для комплектования флотского экипажа. От устья Изонцы до Равенны он тщетно искал людей, привычных к мореходству, так как среди венецианских гондольеров и рыбаков лагун (робкое и малочисленное племя) нечего было и думать набрать сколько-нибудь стоящих матросов. Лишь теперь Наполеон обнаружил то, что венецианцы открыли еще в Х веке, а именно, что господство в Адриатике может принадлежать только тому, кто владеет ее восточными берегами. Он понял, что его договоры в Кампоформио и Люневиле были колоссальной ошибкой, так как этими договорами он отдал Австрии привычное к мореходству население Адриатики, себе же оставил лишь название гавани, потерявшей свое значение (magni nominis umbram [тень великого имени. Ред.]). Чтобы исправить свои прежние грубые ошибки, он последующими договорами в Пресбурге и Вене присвоил Истрию и Далмацию.

Давным-давно еще Страбон отметил[86], что, в то время как итальянский берег Адриатики совершенно лишен бухт и гаваней, противоположный, иллирийский берег изобилует превосходными портами. Действительно, во время гражданских войн в Риме мы видим, что Помпей без затруднений формировал крупные флоты у берегов Эпира и Иллирии, между тем как на итальянском берегу Цезарь только после беспримерных усилий мог собрать небольшое количество судов, чтобы по частям переправлять свои войска. Со своими глубокими заливами и бухтами, дикими скалистыми островами, множеством песчаных отмелей и отличных естественных гаваней берег Истрии и Далмации стал первоклассным питомником превосходных моряков, крепких телом и отважных духом, закаленных бурями, почти ежедневно бушующими на Адриатическом море. Bora [бора (сильный северо-восточный ветер). Ред.], мощный возмутитель этого моря, поднимается всегда внезапно; бурным вихрем налетает он на моряков, и только самым закаленным из них удается устоять на палубе судна. Иногда он свирепствует неделями без перерыва, и больше всего от его ярости страдает местность между бухтой Каттаро и южной оконечностью Истрии. Но далматинец, привыкший с детства бороться с ним, только закаляется под его грозным дыханием и с презрением относится к обычным штормам других морей. Таким образом, воздух, суша и море словно сговорились, чтобы произвести на свет крепких и хладнокровных моряков этого побережья.