Читаем Том 12 полностью

Таким образом, отличительной особенностью нового кабинета является эклектизм — эклектизм, обусловленный погоней за популярностью, которая, однако, сдерживается твердой решимостью ничем существенным ради этой самой популярности не жертвовать. Я лишь слегка коснусь одной черты нового кабинета, одного оттенка, совершенно не существенного для хладнокровного политического наблюдателя, но в высшей степени интересного для берлинских обывателей. Среди вновь назначенных министров нет ни одного, чье имя не походило бы на козырь, припасенный против прусской королевы, или на личную эпиграмму, направленную против нее ее злобной невесткой. Общее впечатление, произведенное на наиболее мыслящую часть берлинцев назначением нового кабинета, я передам словами одного из моих берлинских приятелей. Официальное извещение появилось только в сегодняшнем вечернем выпуске «Staats-Anzeiger»[415], то есть около 6 часов вечера; однако еще задолго до этого времени точные списки назначенных лиц свободно ходили по рукам среди групп, собиравшихся на Унтер-ден-Линден[416]. Встретив там только что упомянутого мной приятеля, заурядного берлинского трактирного политикана, я спросил его, что он думает о новом кабинете и что вообще думают о нем в «городе». Однако раньше, чем сообщить его ответ, я должен объяснить вам, что представляет собой заурядный берлинский трактирный политикан. Это человек, проникнутый идеей, что Берлин — первый город в мире; что нигде, кроме как в Берлине, нельзя найти «Geist» [ «дух». Ред.] (понятие непереводимое, хотя английское ghost [дух, привидение. Ред.] этимологически представляет собой то же самое слово; французское esprit [ум, остроумие. Ред.] — нечто совсем иное) и что Weisbier [светлое пиво. Ред.] — это омерзительное на вкус каждого пришлого варвара питье — есть тот самый напиток, который в «Илиаде» упоминается под названием нектара, а в «Эдде»[417] — под названием меда. Помимо этих безобидных предрассудков, наше заурядное берлинское светило представляет собой неисправимого педанта, невоздержанного на язык, любителя поболтать, весьма склонного к определенному сорту низкопробного юмора, известного в Германии под названием Berliner Witz [берлинское остроумие. Ред.], которое строится скорее на игре слов, чем на игре мыслей; это любопытная смесь небольшой дозы иронии, небольшой дозы скептицизма и большой дозы пошлости — в общем, не слишком выдающийся и не очень уж забавный образчик человеческой породы, по все же довольно характерный тип. Ну, так вот, мой берлинский приятель с чисто берлинским юмором ответил на мой вопрос, процитировав следующую строфу из шиллеровского «Колокола». Должен заметить en passant [между прочим. Ред.] , что наш заурядный берлинец обычно восхваляет только Гёте, но цитирует только Шиллера:

(О, нежные томления, сладкие надежды, золотая пора первой любви! Взору открыто безоблачное небо, сердце утопает в блаженстве. О, если бы она могла цвести вечно, эта чудесная пора юной любви!) [Шиллер. «Колокол». Ред.]