Широкая канава, отделяющая perfide Albion [коварный Альбион. Ред.] от la belle France [прекрасной Франции. Ред.], — это французская Lacus Curtius[327], но Бонапарт не романтический юноша, готовый броситься в пропасть и погибнуть ради того, чтобы закрыть ее зияющую пасть. Никто во всей Европе лучше его не знает, что его непрочная власть зависит от союза с Англией, но для мстителя за Ватерлоо эта истина — роковая, и ему приходится всеми правдами и неправдами скрывать ее от своих вооруженных приспешников, жестоко браня Джона Буля, а самый союз, навязанный Францией и принятый Англией, представлять в форме вассальной зависимости.

Такова опаснейшая игра Бонапарта, которая может приблизить его конец, между тем как ее цель — отодвинуть этот конец. Если Пелисье не удастся его миссия запугивания — а это наверное так и будет, — то последняя карта окажется битой, и театральные представления придется заменить реальными действиями, иначе Бонапарт предстанет перед своей армией как разоблаченный обманщик, который прячет за наполеоновской внешностью жалкую фигуру лондонского констебля 10 апреля 1848 года[328].

Собственно говоря, только союз с Англией и дал возможность племяннику некоторое время копировать дядю. Тесная связь между Англией и Францией, нанеся смертельный удар Священному союзу и сведя на нет европейское равновесие, естественно, придала Бонапарту, представителю этого союза на континенте, вид вершителя судеб Европы. Пока война с Россией и внутреннее состояние Франции допускали это, он с радостью довольствовался таким скорее символическим, нежели реальным господством. Но с тех пор, как в Европе царит мир, а во Франции царит армия, положение совершенно изменилось. Теперь армия требует, чтобы он, как истинный Наполеон, показал, что он является диктатором Европы не по доверенности Англии, а вопреки Англии. Отсюда и его затруднения. С одной стороны, он запугивает Джона Буля, с другой — внушает ему намеками, что не питает-де по отношению к нему никаких злых умыслов. Он скорее даже умоляет Джона Буля из вежливости сделать вид, будто он боится мнимых угроз своего «августейшего союзника». Но это как раз самый верный путь к тому, чтобы придать Джону Булю твердости; Джон Буль понимает, что не рискует решительно ничем, становясь в позу героя.

Написано К. Марксом 26 марта 1858 г.

Напечатано в газете «New-York Daily Tribune» № 5299, 15 апреля 1858 г.

Печатается по тексту газеты

Перевод с английского

К. МАРКС

МАДЗИНИ И НАПОЛЕОН

Недавно г-н Мадзини обратился к французскому императору с письмом[329], которое с литературной точки зрения должно занять, пожалуй, первое место среди произведений его пера. В нем найдется лишь немного следов того ложного пафоса, напыщенности, многословия и пророческого мистицизма, которые столь характерны для многих писаний Мадзини и, можно сказать, представляют отличительную черту той школы итальянской литературы, основателем которой он является. Заметно также, что и взгляды его стали шире. До сих пор он играл роль главы республиканских формалистов Европы. Обращая внимание исключительно на политические формы государства, эти люди были неспособны оценить значение организации общества, на которой покоится политическая надстройка. Кичась своим ложным идеализмом, они считали ниже своего достоинства знакомиться с экономической действительностью. Нет ничего легче, как быть идеалистом за счет других людей. Человеку пресыщенному легко насмехаться над материализмом людей голодных, которые требуют обыкновенного хлеба вместо возвышенных идей. Триумвирам Римской республики 1848 г.[330], предоставившим крестьянам Кампаньи пребывать в состоянии рабства более жестокого, нежели рабство их предков времен Римской империи, разумеется, было нетрудно разглагольствовать на тему о низком духовном уровне сельского населения.