Марина быстро выпроваживает Молчанова одним движением за двери, а сама схватывает Марью Парменовну сзади за локти и, перекружив ее три раза около себя, сажает на пол и убегает.

Явление 17

Марья Парменовна и Анна Семеновна (входит совсем пьяная и красная, как пион).

Марья Парменовна (сидя на полу, с улыбкою). У-у-ух, как вся земля закружилась!

Анна Семеновна (покачнувшись). Это тебе с хересу… У меня и у самой кружится…

Занавес падает.

Действие четвертое

Парк при загородном доме Молчанова. Между множеством деревьев вправо в одной куртине заметно старое, толстое дерево, в котором сбоку виден лаз в большое дупло. Вечереет.

Явление 1

Марина и Дробадонов (сидят на дерновой скамье под старою липою).

Марина. А ты думаешь, я сама спокойна? Знает про то только грудь моя да подоплека, как я верю в хорошее.

Дробадонов. А я опять скажу, не про что много и беспокоиться. Я для того и приговор подписал, чтобы и спора из пустого не заводить. Сегодня вы с Иваном Максимычем выедете; через четыре дня в Питере, и дело это нам только за смех вспоминаться станет.

Марина. Все не про то ты говоришь. Опеку снимут, разумеется. Ну, а дальше что ж?

Дробадонов. Да дальше то ж, что было…

Марина. Славное житье!.. А все я виновата: сколько любила, вдвое того погубила.

Дробадонов. Не было в его жизни и до тебя много путного: души он честнейшей, да не строитель, по правде сказать. Так бы, прямою дорогой, да с прямыми людьми, он бы еще жил ничего; а тут, чтобы у нас, промеж нашим народом жить, надо, чтоб шкура-то у тебя слоновая стала. Тогда разве вынесешь. А ему где это вынесть: с него со всего кожа-то совсем словно содрана; к нему еще руку протягивают, а уж ему больно — кричит. Наш народ деликатности не разбирает, и этак в нем жить невозможно.

Марина. А главней всего, что все спуталось да перепуталось. Чтоб в нем душу поднять, я его тешила тем, потому что имя государя в такую минуту много значит. А просить — как просить? (Конфузясь.) Это хорошо с чистой совестью и к царю и к богу, а мы… Как он против своего закона, как и я… (Махнув рукой.) Где еще тут и рот разевать!

Дробадонов (вздохнув). То-то пузо-то у нас все в жемчуге, а сзади-то и у тех, которые чище-то, и то на аршин грязи налипло. О-их-хе-хе-хе-хе… Ну, да нечего и беспокоить государя: уповаю несомненно, что все это и так, по закону сделается.

Марина (задумчиво). Надо уж было ему одному-одинешеньку жить; не путаться, не запутываться, чтобы не за что брать его было.

Дробадонов. Разумеется, так бы лучше было; да ведь и одному с горем тож нерадостно.

Марина (живо). А ты думаешь, что когда б не горе его, так промеж нас что-нибудь сталось бы? Ни в жизнь жизненскую! Горе это его меня ко всему к этому и вывело. Все было слышу, такой он, сякой, негодящий. Жена сама корит: уж что ж тут — стало быть, либо жена непутящая, либо это все правда? Вот и пойдет вспоминаться, как мы детьми, бывало, играем… В мужа с женой, бывало, всё играли (сквозь горькую улыбку)…не знали, что не муж с женой из нас будет, а чертово радовище… (Утирает тихо слезу.) Ах, какое чудное было дитя! Я такой доброты, такой нежности с той поры ни в одном ребенке не видела.

Дробадонов. А вот эта нежность-то на нашем народе, видишь, чем сказывается. Сам нежен, да и от других все нежности ждет. А нету ее — он сейчас на дыбы.

Марина. Он простодушный.

Дробадонов. Простодушный!.. А это тоже не везде кстати. Нас ведь этим не удивишь. У нас будь прост, рубашку скинь, — скажут, может еще крест серебряный есть на шее — его подай. У нас требуется, чтобы человек был во всеоружии своем, а не простоквашею да нетерпячкою. Это все ему еще белою соской рыгается.

Марина. А все, будь у него в семье все как следует… Не таких, да и то берегут, ни до срама, ни до позора ни до какого не допускают.

Дробадонов. Разумеется. Если бы ты бы жена-то его была, ну ты бы его сберегла и понежила и не допустила до этой несносливости. Так что ж, и тут ведь опять, и в этом деле ему его белая соска мешала. На тебе надо было жениться, надо было половину гамзы^* потерять. Он женился на той, которая у него все взять норовит.