Читаем Том 1 полностью

Высоко взлетели галки в зарозовевшее небо, когда ахнул дурачок Пронька в гульливый купецкий колокол ко всенощной; словно ярче полыхнул закат за белой звонницей, за среброзвездыми куполами; древние странницы, охая, поднялись с паперти и, позевывая, перекрестились.

Опустела мшанская площадь, даже лавки закрылись, как в праздник. Лишь ветер вечерний легко веял, взвевая осиротелую солому, да воробьи плясали по дороге. От часовни просеменил согбенный дьякон в потертой скуфейке, щурясь, посмотрел на низкое солнце. И ему растрепал жидкие косички ветер, отдувая кафтан.

А по низу, в соломенных задворках Заречья, по слободам, где выстроились бурые одонья, с утра толпами бегут скрипучие телеги. Там пролег мягкий, пыльный большак, ныряя под ветлы к Мше и раскидываясь сотнями борозд на слободских полянах. Прямо к обители выносит большак, к Казанской, что в трех верстах от Мшанска. Все окрестные села и деревни поднялись в гости к чудотворной, на ярмарку.

Бегут телеги, поднимая крик великий и смятение. Нескладно голосят пьяные кумовья, задрав ноги на возу; бабы переругиваются от скуки, ребятишки, расстаравшись где-то, дуют во все легкие в пищалки и рожки. Ржут привязанные сзади лошади, мычат коровы; оборванный пастух гонит стадо жирных курдюков, пощелкивая плетью; облако пыли мерцает за ними, затмевая дорогу желтыми сумерками.

Весело раззвонился Пронька на горе: знает, что впереди ярмарка с золочеными бубликами, с маслеными оладьями и ядреной брагой. Далеко видно с вышки — за самый край полей, и оттого еще больше спирается дух от радости и воли. Вон палатки белеются тускло, копошится кто-то, по взрытой колеями поляне ползут телеги, разбредаясь во все стороны; сбоку, где летит облаком оранжевым пыль, алеет вечерняя Мша ясно. За бугром далекий крест золотеет огненным блеском, хорошо! «Смотри, все отчухвостил, — подумал Пронька, почесываясь, — надо идти к балаганщику орган вертеть…» И стремглав, бросив веревку, нырнул в узкую щель на паперть.

Гулко оторвался последний удар, отлетая в Заречье, и стих там, словно перекатываясь по мягким половикам. Еще пронзительней закричали возы у Мшанска, под набежавшим ветром. Вспыхнула пыль, закурилась по Большой улице и заслепила глаза коню, что стоял, запряженный в дрожки, у купеческого дома с палисадником. Конь лягнулся сердито, мотнул головой и вздумал было тронуться с дрожками вдоль улицы. Но молодой Синельников заметил это в окно и, высунувшись, крикнул на работника цыгана:

— Эй ты, копченый! Спишь, не видишь. Карий сбежал, какого черта!..

Вторую полбутылку коньяку дотягивал в горнице Ваня Синельников с почтмейстером, опохмеляясь после вчерашних именин у исправника. Ваня ради ярмарки был в чесучовой поддевке и лаковых сапогах.

— Пьешь, пьешь всякую дрянь, а все голова трещит, — жаловался он, взъерошивая пышные кудри свои. — На ярмарку, что ль… Много народу-то, Яша?

— Весь день прут чумазлаи, без перестанову, — ответил почтмейстер, которого за деликатность мшанские дамы прозвали Яшей-нежным. — Вон сперлись, как Мамаево полчище. Дух теперь такой на улице, хоть беги!

Почтмейстеру тоже было не по себе от вчерашней попойки; вдобавок он злился на Ваню, который отбил у него вчера княжну Руцкую-Скавронскую и ухаживал за ней весь вечер. «Лапотник, овчинный барин, туда же лезет…» — дулся он. Однако ему надо было перехватить у Синельникова взаймы, и он решил задобрить его на всякий случай.

— Знатный бал вчера был, — оживившись словно, обратился он к Ване. — Знаменский поп до того перепился, что попадью с постоялого двора в одной рубашке выгнал, по всем правилам искусства. Козырев, говорят, окно выбил. И ты тоже, — Яша ухмыльнулся, — ухач-парень относительно бабья, а? Прошел номер?

— Где нам, — лениво покачиваясь, проговорил Синельников, — это вы — ухачи. Ты лучше рассказал бы, как к аптекарше в окно лазил.

— Что за нелепые слухи, что за… — Яша совсем раскипятился, даже покраснел. — Мне бы только добраться, кто это подобные слухи распускает, я бы вжучил ему. Это все кривая ведьма, Козыриха, старая кляча, сама к солдатам бегает потихоньку, а туда же…

— Брось, Яша, — опять лениво протянул Синельников, — плюнь на все и береги свое здоровье. Пей.

— Да я ничего, — повел плечами Яша, — а все-таки… Да ты что раскис? Везет парню как утопленнику, а он казанской сиротой прикидывается. Да я бы на твоем месте от восторга на стенку полез. Сегодня она была в конторе с Пчелкиной, про тебя что-то болтали.

— Ну?

Синельников повернул на него недоверчиво глаза, ожидая чего-то. Но Яша закурил равнодушно папиросу и бросил как бы мимоходом:

— Что же, я врать, что ль, стану? — И вдруг спохватился: — А-а… между прочим… у меня есть небольшая просьба, поистратился я, а медаль надо выкупить. Знаешь, эдак бы красненьких пять, через неделю отдам, а?

— Чего же ты примазывался, врал, — разочарованно буркнул Ваня, распахивая поддевку, — так и говорил бы прямо. На вот четвертную, больше не дам, какого черта!