Горячей волной полыхнуло у Митьки от самого сердца, зубы стиснулись. Протолкавшись в кипучую свалку, чмокнул он кулаком в чье-то хлипкое мясо, потом еще, еще. Его сжали кругом, надавили на грудь до самого дыхания, отшатнулся он немного, чтобы развернуться повольней, поувесистей, но тут словно чугуном обожгло по скуле и, валя наземь, завертелось. мутно-красным перед глазами…

— Уели… — бормотал он, ползая по сугробу, — по пято число, проздравили с праздничком…

Пошатываясь, побрел он домой; в темных горницах встретила его испуганная Аленушка, оплела шею белыми руками, бережно зацеловала жаркую боль. Убаюканный тишью сумеречной, под далекие колокола, прилег обласканный Митька на Аленушкину грудь и вздохнул.

— Отрадно мне с тобой, Аленушка, добрая ты… Сколько горя я измыкал, плутал все там, по степям, и думал: ужель и у меня любушка когда будет, ласковая да жалостная… Не знал тебя, Аленушка, а вот скучалось…

— А я-то, — прижимаясь потеснее, прошептала она, — разь пересказать все, какие думы переплакала, какие от страму черные мысли приходили… И теперь вот, — грустно добавила она, поведя плечами, — опять, Митенька, сердце болит…

— Как не болеть, — встрепенулся Митька, — у вас вон чисто покойник в горницах-то, меня спервоначалу жуть взяла… Знаешь что, Аленушка? Как поженит нас дяденька, махнем отсюда в Сызрань, пес с ними и деньгами-то, там луга какие, воля!.. Эх, миленок!..

Задумавшись, вдруг, затихли они в сонных сумерках. В кухне скрипнула дверь, кто-то возился, сладко покашливая; в ледяных узорах синела ночь, искрилась луна; под окном пел кто-то, невидимый, и мчались стороной дружные пьяные бубенцы…

VI

Весь крещенский сочельник продержал Кротон Митьку в своем подвале, будто для помочи, а к вечеру усадил против себя и, потемнев, сказал:

— Ну, теперь, поди, нагулялся, чай, и на место собрался? Ступай, к поезду как раз время, я не держу.

Митька осунулся, ослабел вдруг до поту; неловко усмехнувшись, зацарапал он пальцами по прилавку и спросил:

— Дык а Аленушка-то как же? Вы опосля крещенья помолвку посулили, тогды и поехал бы…

— Ну уж, ты шутки брось, — посуровел Кротон и деловито махнул рукой: — Пошутили, брат, и будет, не все в бирюльки играть, надо и делом заниматься. Ты наряд-от мой скинь, вон твоя ремузия в уголке лежит, одевайся. Часы уж, так и быть, дарю тебе, девку ты мне развеселил, за это не жалко.

— Так-с, — поднялся Митька и начал копаться в потемках. Потом отцепил часы, стукнул ими о прилавок и задергал щекой.

— Возьмите уж, покорно благодарим…

Нашел гармонику, завязал бережно дырявый платок; вздохнув, вытер лоб рукавом и встал молча у притолоки, а Кротон забегал по лавке и тер ладони.

— А то, ишь ловкач, думает — подстрелил с полукону, и все! Нет, тут ее двадцать годов берегли да прятали, от одного страму, може, сердце изболело!.. Може, моя боль-то в тыщу раз дороже твоих кудряшек стоит, да не вашему разуму понять это… Ты не смотри, что я седенький, я за вольный светик-то зубами держусь, а они у меня крепкие, милок, во-от! Что? Собрался уж?

— Прощайте, дяденька… — глухо сказал Митька.

— Прости меня, сынок, — покорно вымолвил Кротон, — последний разок видимся, когда придешь еще, я тебя и не узнаю… — Он утер глаза; Митька поклонился ему в ноги, чмокнул губы, потом руку дрожавшую и, крякнув, улез в муть.

Черные окна глядели из горниц. Горстями сыпался в них снег, оседал на плечах Митькиных, а он привалился беспамятно к стене и, дрожа, бормотал:

— Померзну, а ее увижу, я свое возьму… Аленушка, родная!

Тогда вышел темный кто-то из-за забора, спешит к нему, протягивая руки. Почуяв сердцем, шатнулся Митька к Аленушке, обнял плечи мягкие жалостно, заглянул в огромные черные при звездах глаза и тихо сказал:

— Прощай, Аленушка.

— Не уходи, милый, родной, — шепнула она, подняв Скорбные брови, и, вскинув ему руки на голову, прижалась к груди, — Митенька… помру ведь я, не покидай…

— Аленушка, — забормотал он, задыхаясь, — да я же вернусь, голубка, я к Миколе вешнему сторонкой где пройду. Я весточку дам, мы в Сызрань укатим, там вольное дело, луга какие! — И, притиснув ее покрепче, усмехнулся насильно: — У меня же на книжку сорок три цалковых положено, не пропадем же, вот еще…

Падала Аленушка, не открывая наболевших глаз; в забытьи, жарко дыша, довел ее до калитки Митька, зарылся в последний раз в горячие беспомощные губы. От гумен оглянулся; не видно стало ничего, лишь вьюга крутилась над огоньками, колючками била по лицу, и тогда присел Митька, клоня голову к коленям.

— Ишь проклятая, хлещет как, все гляделки залепила, — глухо пробурчал он и долго протирал рукавом глаза, тихо всхлипывая.

Потом побрел опять в разъяренную муть; гудели провода, зеленым угольком мерцал семафор на станции. Спотыкаясь от непогоды, путался Митька по заснеженным колеям, и несмолкаемые бубенчики плакали в тусклых сугробах…

ПОЛЕВОЙ ПРАЗДНИК

I