Читаем Том 1 полностью

Том 1

В бреду поднялся до рассветаИ так стучал, в огне горя,Что за тремя стенами где-тоСтук поднял с нар секретаря.Слез на пол секретарь усталыйИ нехотя к стене приник,Но эхо складывать вдруг сталоИз мертвых букв пылавший крик:«И ждать… не в силах… Там сраженье.,Там без меня… мой взвод стоит…Дай, секретарь, мне открепленье,Пусти… меня… на фронт… в Мадрид».«Наверно, парень шутит с нами, —Подумал секретарь. — Пускай», —И, улыбнувшись под усами, —«Согласен! — стукнул. — Поезжай!»Не понял, секретарь, не понял,О чем твой коммунист просил,Когда пылающей ладоньюОн, умирая, в стену бил.Не сможешь завтра ты без болиУзнать, как недогадлив был,И вспомнить, чт ему позволил,Куда его ты отпустил…

9

День занялся сырой, острожный,Как каждый день, свистел свисток,Впервые на поверку можноЕму не вскакивать с досок.В конторе принесенных мамойУже не взвесят сухарей,И врач не проскрипит упрямо:— Здоров как бык, вставай живей!Сломались перед сердца силойРешеток сталь и стен бетон,Сквозь них из камеры постылойВ Мадрид ушел сражаться он.Мамуся, родна мати, мама!Сто раз оплачь, но не забудьФигурку хлопца, что упрямоУшел из хаты в этот путь.Ушел, тебе оставив слезы,Ушел, чтоб не вернуться к намНи к Белоруссии березам,Ни к тихим матери рукам.На нарах, грязных и холодных,Лежит он телом, где упал,А сердцем на ветру походномПылает с пиренейских скал!

Эдуардас Межелайтис^{24}

(С литовского)

ГОЛУБОГЛАЗАЯ СКАЛА

1

Дом в стороне стоит в тени деревьев и веков. Нейлоновый спектакль сюда еще не вторгся. Со старых стен, из старых рам дубовых струятся настоящие ручьи, и настоящие дороги выбегают из настоящих желтых и зеленых полей, и, распирая рамы, вылезают плечистые американские деревья. А книги, как ученики, опаздывая в школу, бегут, бегут по длинной книжной полке… А в стене не торопясь горит очаг, зажженный в прошлом веке. И отблески огня, как маленькие рыжие собачки, то бегают по черным кирпичам, то к старому хозяину прижмутся и лижут ноги. Вот и все.

2

Он подает, как высохшую ветвь, свою большую морщинистую руку. Она чуть-чуть дрожит, но в этой дрожи — не старость, а усталость от работы. Да, небоскребы задавили «Листья травы» и грубо встали между деревьями и солнцем, между птицами и солнцем. Да, там, на этом стоэтажном камне, не свить гнезда, не высидеть птенцов. И ветру не под силу втащить на эти крыши семена трав и деревьев. Но поэт и в этих черных городских потемках своим морщинистым и чутким ухом слышит и песню птицы, и шуршанье ростка, сверлящего листочком землю, и голос снежной вьюги, далекий, дикий, не обработанный ни в чьем оркестре.

Его глаза сквозь частокол скребущих небо зданий видят, то здесь, то там, полоску голубого сада с несорванными яблоками звезд. И он, когда захочет, ходит сам по голубому собственному саду.

3

Смотрю ему в лицо и вижу скалу, всю в трещинах. Горит очаг. И отсветы его косым вечерним солнцем освещают скалу над морем, трещины в скале. Из трещин смотрят добрые, простые, голубые глаза — два голубых цветка в расщелинах седого камня. На камне — два густых колючих завьюженных метелью куста бровей, а из-под них видны две проруби во льду, две голубые, в которых купаются, друг другу не мешая, вечернее сегодняшнее солнце и молодость, минувшая давно. Два голубых наивных детских глаза, глухой и сильный голос — Роберт Фрост.