Читаем Толмач полностью

Едва перед Курбаном предстал Тот, кто держит Зеркало, он увидел, как его оставшееся далеко внизу тело повалилось на утоптанный земляной пол и заколотилось в агонии. Но это уже совершенно не касалось Курбана; он знал: предсказание сбылось, и духи совершенно точно указали ему его дальнейший путь – в преисподнюю. Потому что Зеркало Правды держал сам Бухэ-Нойон – первый помощник владыки ада Эрлика.

Человек-Бык и впрямь был ужасен – куда как ужаснее, чем его изображения. Мощные руки, покрытые мелким, густым ворсом красновато-рыжего цвета, оканчивались толстыми, с черенок от лопаты, пальцами; на нечеловечески широком хребте щеткой – снизу вверх – топорщилась полоса черного жесткого, подобного конскому волоса, а могучая, почти равная в обхвате плечам шея была унизана связкой человеческих черепов.

Пока Бухэ-Нойон молчал, но вырывающееся из широких ноздрей смрадное животное дыхание и огромные, налитые яростью глаза были достаточно красноречивы. Курбан склонился перед ним в позе полной покорности и замер; он уже прожил свою прежнюю жизнь со всеми ее страстями и поражениями – в Зеркале Правды – и хорошо понимал, что должно произойти дальше.

Вслед за Быком появится полубезумная Мечит – насылающая на землю ледяную стужу Обезьяна-созвездие, и в руках у нее будут Весы, на которых она тут же взвесит все добрые и злые поступки, совершенные Курбаном. Затем придет беспощадный в своей пунктуальности Вепрь со Счетами, на которых будет подсчитан итог жизни Курбана. И только затем явится Тигр с Книгой Судеб в лапах – тот самый, что уже являлся Курб-Эджен много лет назад. И лишь когда в Книгу будет внесен последний иероглиф, перед Курбаном проявится нить, по которой он безвозвратно перейдет в нижний, уже не человеческий мир.

– Под-ни-ми… гла-за… человек, – обдал Курбана смрадом Бухэ-Нойон.

Курбан съежился до размеров улитки, но ослушаться не посмел. Медленно разогнул шею и замер. Он уже не отражался в Зеркале, и едва он подумал, что это потому, что на самом деле его уже нет, как все изменилось.

В Зеркале возникло дрожащее в мареве отражение спасенного им русского офицера.

– Пой-дешь… за ним… – пророкотал Бухэ-Нойон.

Курбан удивился и в следующий миг рухнул вниз так, словно из-под него вышибли опору.

* * *

Когда Курбан пришел в себя, все его тело болело так, словно его действительно сбросили с небес; в ушах стоял колокольный звон, а в глазах плыло и двоилось. Превозмогая себя, с колоссальным трудом сдвинув плетеную крышку, он выбрался из землянки и, жадно хватая ртом свежий осенний воздух, повалился на землю.

Он знал, как ему повезло, – увидеть Зеркало Правды и вернуться живым удается разве что одному из десяти шаманов. Но он знал и другое: те, кто сумел вернуться, обретают силу десятерых.

Курбан привстал и совершенно новыми глазами оглядел этот, казалось, так хорошо знакомый срединный мир. Теперь он видел, сколь зыбок и ненадежен здесь каждый камень; всем своим существом чувствовал его слоистую и подвижную, словно туман у реки, суть: стоило взойти настоящему солнцу и подуть утреннему ветру, и он сдвинется и обнажит все, что таилось под ним до поры.

– Спасибо тебе, Курб-Эджен… – прошептал он и заплакал, страшась даже подумать, в каком нереальном, иллюзорном, как сон, мире мог остаться, если бы она его не нашла тридцать шесть лет назад.

* * *

Он собрался в считаные минуты. Спустился в землянку, аккуратно, стараясь не оскорбить ненароком Отхан-Эхе, закрыл единственный, направленный в небо глаз Матери-огня и сложил в заплечный мешок самые необходимые травы.

Затем Курбан после некоторых колебаний снял и с молитвой и причитаниями спрятал в мешок все родовые онгоны[8] праматерей – до двадцать седьмого колена, уважительно сложил и сунул за пазуху посланную ему духами священную карту и прочие бумаги белого начальника и повесил через плечо старое кремневое ружье. И только тогда поклонился каждому предмету святилища, попросил у каждого остающегося онгона прощения за то, что уходит, попрощался, выбрался наверх и старательно замаскировал крышку желтой осенней листвой. Духи были правы: его судьба стремительно изменялась – раз и навсегда.

* * *

Безденежного и вконец растерявшегося Семенова разместили у себя на заставе пограничники – на самом краю Благовещенска. Он просыпался рано утром вместе с очередным нарядом, затем шел к огромной дубовой бочке – умываться, с благодарностью принимал миску овсянки и пил терпкий китайский чай. Затем он гулял вдоль Амура, рассматривая выволоченные на берег полузатопленные реквизированные китайские лодки без весел, а потом садился на ошкуренное бревно у прогретой слабеющим осенним солнцем стены караулки, часами смотрел, как часовой дразнит прутиком посаженного на цепь медвежонка, и вспоминал.