Читаем Тюрьма (СИ) полностью

Майор Сидоров, однако, уже слишком уверовал в торжество его воли над источающим гнильцу директором, как и в скорую победу оружия над безрассудством и самоуправством осужденных. Не останавливаясь, не удостаивая директора взглядом, он ледяным тоном провозгласил:

— Твое время вышло, олух!

Из груди Филиппова вырвался сдавленный стон. Майор Небывальщиков остался с ним, поняв, что этот человек больше нуждается в его заботах, чем начальник, совершенно потерявший голову. А Якушкин обнял за плечи своего судорожно вздрагивающего руководителя и друга. Но все это мало утешило Филиппова. Оскорбление, нанесенное майором Сидоровым, жгло, как пощечина, и он испытывал настоятельную потребность обругать обидчика последними словами. Но что бы такое придумать? В памяти, как назло, всплывали все какие-то безвредные, незначительные слова, а майор заслуживал радикальной острастки. И вдруг Филиппов выкрикнул:

— Кум!

Остро ли это, жгуче ли для видавшего виды майора Сидорова? Кто-то даже засмеялся в темноте, но сам майор и краем уха не повел, впрочем, он уже не слышал филипповской брани, всецело захваченный разворачивающимся в его воображении сражением.

Орест Митрофанович извлек из просторного кармана куртки похищенную в столовой бутылку, откупорил ее и потянул своей новой подруге. Обаяние каких-то внешних, словно топчущихся на ее макушке соображений о легкости бытия и приятных внутренних колебаний, более или менее отчетливо связанных с проблемой ее депутатского долга и вместе с тем ничего назидательного не говорящих о нем, сильно воздействовало на Валентину Ивановну, тепло обволакивало ее. Она приняла добрую порцию обжигающего нутро напитка, и если мгновение назад ей было просто невдомек, ради чего суетятся и мельтешат перед ее глазами люди в мундирах, то теперь некая сила заботливо перекинула ее в абсолютное безразличие, устранявшее вопрос, с кем лучше провести остаток вечера. Она опустилась в мягкие, податливые, как кисель, объятия Ореста Митрофановича.

Они присели на ступеньку лестницы, ведущей в административный корпус. Орест Митрофанович, сгорая от любви, повалился на нежную Валентину Ивановну, и в темноте, где-то лишь сбоку и как будто на большой высоте прорезаемой сизыми лучами прожекторов, эта потерявшая устойчивость и основательность парочка покатилась по земле.

Перед воротами майор Сидоров сообразил, что карабкаться на них ему, солидному таракану, не к лицу, пусть этим занимаются подчиненные, а он будет руководить из штаба. Снисходительно, отчасти и польщено усмехнувшись оттого, что привиделся себе насекомым, майор повернул к уже известной нам (а ему тем более) лестнице, и в этот момент Валентина Ивановна испустила громкий сладострастный стон.

— Кто здесь? — тревожно воскликнул майор, занося ногу над тем, что показалось ему ступенькой. Но это была широкая спина Ореста Митрофановича.

Майор Сидоров надолго замер с поднятой ногой. Возле него опять сгрудились офицеры, и то, что начальник вдруг замешкался, обозначилось в их коллективном уме как хорошее предзнаменование, хотя позу он, конечно, принял довольно странную. Но майор застыл потому, что под его занесенной ногой земля зашевелилась, это страшно его обескуражило и напугало. Он онемел, признаться было нельзя. А слабину он давал страшно, немыслимо, в трепещущей живыми красками картине уходящей в прошлое эпохи помещаясь допившимся до чертиков человеком. Признаться в этом значит признать свое поражение и свой позор, отступить, отстать от товарищей, еще могущих создать единый фронт и продвинуться далеко вперед. Поэтому майор маневрировал; его занесенная над спиной Ореста Митрофановича нога была маневром.

Однако это не спасало положение. Застарелый уклад продолжал разваливаться независимо от того, наступал майор или отступал. Уже мы вправе смотреть — с наших многого добившихся, шагающих в ногу, прогрессивных, горячо устремленных в будущее позиций — на майоров случай с некоторой ретроспективностью, как немножко на прошлое. Тем не менее складывается так, что майор как будто до сих пор стоит на том же месте с поднятой ногой, не решаясь что-либо предпринять из опасения, что земля зашевелится снова и ему уже не скрыть ужаса перед вылезшей невесть откуда иррациональностью или, может быть, перед вероятием развала земного шара, уже начавшего, кажется, скидывать с себя все живое в бесприютную космическую бездну. Стоит же он картинно. На одной ноге, другая поднята в воздух, стало быть, на одной-единственной упроченной и положительно заряженной, тогда как другая, можно подумать, отрицает самое себя, и как же быть в сложившихся обстоятельствах его подчиненным? Они озадачены.