Читаем Тюрьма (СИ) полностью

На фоне развивающихся с ошеломляющей быстротой событий директор «Омеги» погрузился в осознание происходящего, стоял как на плакате, в позе готового к старту бегуна, на лету схватывал факты, подтверждающие те или иные его догадки. Постепенно овладела им уверенность, что стоит событиям хоть на мгновение выйти из-под его контроля, как произойдут невиданные и небывалые по своей ненужности вещи. Вставал огромный, чистый и стройный, идеальный вопрос: к чему насилия, зверства, разорительные и истребительные войны? С человеконенавистническим угаром пора кончать. Какие-то хлопки и взрывы, сотрясшие еще хмельную голову, погнали директора на поиски машины, хоть сколько-то способного к перемещениям в пространстве транспорта, и, бессмысленно мотаясь по офицерской столовой, он переживал неисповедимый восторг оттого, что подхвачен ребяческой мечтой — героической мечтой! — настичь, остановить и обуздать подполковника, замыслившего уничтожить беглеца. Якушкин ни на шаг не отставал, убеждал не горячиться, высказывая соображение, что главные события развернутся здесь, в лагере. Как ни прикидывай и что ни воображай, главное содержание земного существования — неволя. Отовсюду несет тюремным душком. Весь мир — один сплошной огромный лагерь. Мы в столовой… но это мираж… на самом деле мы во глубине сибирских руд… Тюрьма начинается в малости человеческого сердца. С микрокосма перекидываясь на макрокосм, она последовательно и неотвратимо нарабатывает вселенский масштаб, наматывает световые километры, накрывает звезды. Филиппов не слушал коллегу, заслонялся от него образами дремучего леса, неких дебрей, как места, где страшно и непоправимо переплетаются человеческие судьбы. И главное содержание — это не допустить, чтобы возглавляемый подполковником отряд где-нибудь на потаенной лесной опушке расстрелял, без суда и следствия, бежавшего заключенного, а в том, что именно это у подполковника на уме, Филиппов не сомневался. В это самое время, когда сбившийся с ног директор безуспешно изыскивал возможность опередить штабного функционера и развеять его преступные замыслы, Орест Митрофанович пылко развивал перед народной избранницей идею о превосходстве водки над любым другим напитком, и Валентина Ивановна благосклонно внимала ему.

Неожиданно очутился майор в каком-то закутке, где энергично сновали в полумраке руки невидимых гуляк, сверкала, огненной кометой перемещаясь, бутылка, булькала жидкость, наполняя расставленные на табуретке стаканы. В этой простой обстановке зашевелились волосы на его голове, дрогнуло сердце от ужасного предположения, что простота эта, возможно, слишком карикатурна, даже, скорее, придумана, специально подстроена, чтобы окончательно выбить его из наезженной колеи.

— Выпей, майор!

Выпил в напряженной тишине ожидания каких-то дальнейших казусов.

— Закуси! — Откуда ни возьмись подсунулся к носу не то огурец, не то чей-то грязный палец.

Майор, учащенно сопя, отмахнулся. Он снова стал готов запускать фейерверки, штурмовать баррикады, допрашивать с пристрастием Дугина и Матроса. Ареной, куда высыпали вдруг многие важные персонажи из числа действующих лиц, оказалась разухабистая, совсем, правду сказать, неприглядная улочка перед воротами колонии. В загадочном мерцании, лившемся из зоны, в пространство которой целились прожектора, подчиненные, стараясь смягчить порыв своего обезумевшего начальника, образовали вокруг майора Сидорова плотное кольцо и призывали опамятоваться, бывший политпросветитель Небывальщиков чуть не на коленях умолял его не делать глупостей. Но вышедший из берегов майор решительно продвигался к высоким воротам, действуя в атмосфере воинственности, в облачке испарений охватившего его воодушевления, в иные мгновения удушливом. Он не сомневался, что долгожданный штурм начался, а окружившие его офицеры — славный костяк армии, ринувшийся добывать победные лавры.

Филиппов бросился наперерез, выкрикивая требование выделить в его распоряжение машину. Чрезвычайно реалистичен в этот момент стал внезапно директор «Омеги» в глазах начальника лагеря, лишь чудом не дрогнувшего перед лицом так выпукло и предельно отчетливо показавшей себя яви, словно ударившей в голову или прямо в голове взорвавшейся очевидности.

— Да провались ты, иди к черту! — крикнул майор.

Директор едва не задохнулся от гнева. Давно отвык от подобного обращения, в лагере, пока был сидельцем, всякое случалось, а на воле как было не вспомнить о былом тонком воспитании и не ждать, что и окружающие будут благодушествовать?

— Ради Бога… — умолял майор Небывальщиков, мягко оттесняя директора, — хоть вы не вмешивайтесь, вы же видите, что творится…

Но добрый совет не образумил директора, он по-прежнему пытался преградить путь полководцу, и чем меньше это ему удавалось, тем вернее таяли остатки здравого смысла в его голове.

— Вы мне ответите! — посулил он в бессильной ярости. — Не на того напали! И не те теперь времена!