Читаем Тюрьма (СИ) полностью

Взошла луна, довольно ярко осветила местность. Судья глухо застонал под платком. Это оспаривается некоторыми. Мол, он говорил даже и под платком, рассказывал, некоторым образом отчитывался. Что до девушки, ее будто бы парализовал колдовской свет луны и сковал неизъяснимый ужас. Действительно, в сравнении с пошевеливающимся судьей она выглядела парализованной и немного скованной, судья же, тот усиленно продолжал пластаться и ползти, заполз в темный и узкий тоннель, больше всего смахивающий на какую-то плотную и едва пустую внутри кишку, по ней-то и предлагалось несчастному продлевать выпавший на его долю таинственный путь, и он полз в темноте и в сдавливающем его с неприятным упорством веществе кишки, полз, вовсе не рассчитывая на свет в конце тоннеля, а всего лишь подхваченный не рассуждающей необходимостью двигаться. Девушка могла думать, неким существенным образом полагать, что этот неугомонный, не исчезающий ни в земле, ни в лунном небе человек только и озабочен тем, как бы сбросить с себя озверевшего убийцу, но разве это было так? Без верного и точного понимания, как должно было и как на самом деле происходило с судьей, то есть того, что долженствование восторжествовало и обернулось действительностью, невозможно — если простирать данный случай на бытие в целом, а сделать это следует, — понять, а тем более постичь последнюю истину человеческого существования. О кишку, в которой он полз, тяжело и глухо стукались небесные тела, обещающие зарождение новой жизни планеты, звезды, грезящие сбыточностью неких умышленных и вместе с тем бессодержательных мечтаний. В то же время девушка уже как будто забыла, что является соучастницей преступления, она не просто стояла в стороне, она отстранилась и с отвращением смотрела на происходящее. Однако она не решалась попросить своего соратника о каком-либо смягчении участи судьи.

Молодой человек в очередной раз занес ломик, а девушка вскрикнула и тут же зажала свой рот ладонью. Из-под платка донеслось нечто странное:

— Поскорее мне помогите, окажите помощь…

Это вранье. Судья находился далеко и не мог донести до убийц свои пожелания, к тому же совершенно отвлеченные, наивно и бессмысленно расходящиеся с очевидным, неотвратимым делом, иначе сказать, с подступившей к нему вплотную смертью.

В ударе ломика даже для молодого человека заключалась известная непостижимость, ибо он не знал и никогда не узнает, что почувствовал, и мог ли что-то почувствовать, судья в момент соприкосновения металла с его головой и после того, как его мозги брызнули в разные стороны, сдерживаемые, впрочем, хорошо, куда как ароматно надушенным носовым платочком девушки.

* * *

Позже, когда уж взбухла, пошла большими пузырями молва, когда добродушные простаки вволю покачали горестно головой, а быстро реагирующие литераторы почти обдумали претворение гибели судьи в изысканный сюжет, замысловатую драму, а то и душераздирающее мелодраматическое произведение, случилось так — это если верить еще одной волне не слишком-то достоверных слухов — что важный, облеченный значительной властью господин следующим образом высказался в кругу своих — не то домашних, не то сослуживцев:

— Нечего раздувать аллегорию. Вопрос стоит четкий и недвусмысленный. Вполне очевидно, и это подтверждается многочисленными уликами, попавшими в руки следствия, что в какой-то момент судья пополз. Но вопрос вот в чем: пополз он как жалкий трус, молящий о пощаде, или как всего лишь подбитый и контуженный человек? От решения этого вопроса многое зависит. Грош ему цена, если он показал себя трусом. Но зачем предполагать худшее? Надо любить человека, верить в человека. И если там, на месте преступления, все обстояло как нельзя лучше и судья заслуживает доброй памяти, мы не обинуясь воздвигнем памятник, символизирующий, если не сказать олицетворяющий, его подвиг.

Глава вторая