Читаем Тюрьма (СИ) полностью

У Игоря Петровича перехватило дыхание, и он не мог вымолвить ни слова. Молодой человек сплюнул, грязно выругался и со всего размаху, не примериваясь, погрузил ломик в то темное пространство, где лежал совершенно опешивший и сникший судья. Несчастный завопил не своим голосом. Не исключено, он все еще воображал себя живущим, и некоторым образом даже в обычных условиях, которые просто немного как-то пошатнулись, дали крен, уклонились куда-то в ненужную сторону, но в действительности то, что с ним теперь уже происходило, не было не только обычной и привычной жизнью, но и жизнью в земном ее понимании. Поэтому он, повинуясь страстному и словно извне взявшему над ним власть желанию жить, полз, полз и полз. Он не понимал, что ломик раздробил ему кость несколько ниже коленной чашечки, но чувствовал, что с ним случилось нечто страшное и немыслимое, чего он никак не мог ожидать от преследователей, хотя бы и разъяренных. С помощью того воображения, которое еще, совершенно частично, уцелело у него, он усматривал в действительности какую-то невозможность продолжения затеянного преступной парочкой дела. И без того все уже зашло слишком далеко, они прибили его хуже, чем собаку, может быть, даже сломали ему ногу, так что он не в состоянии теперь встать, и, следовательно, они должны, как создания мыслящие и чувствующие, оставить свои покушения, проникнуться жалостью к его бедствию и бессилию и протянуть ему руку помощи. Из врагов они должны, по законам человеколюбия, превратиться в друзей, бескорыстно помогающих попавшему в беду человеку. Разве не так?

— Помогите мне… Я не могу встать… Так больно! Помогите мне… — Судья все полз и полз куда-то в темноте, не умолкая ни на мгновение.

Спрашиваете: разве не так? Нет, не так. Во всяком случае, очень сомнительно, чтобы этот человек, с перехваченным дыханием, донельзя избитый, с раздробленной костью и практически обеспамятевший, что-то говорил и тем более сильно выкрикивал. Возможно, он стонал, но в стонах, как бы ни были они разнообразны и выразительны, не различаются слова, а еще менее сколько-то содержательные речи. Другое дело сказать тут, в точке закипания всевозможных комментариев, разъяснений, дополнений, домыслов, что человек, а насколько он еще оставался человеком, это, между прочим, тоже вопрос, пластался и полз. Это больше похоже на правду; это и есть правда. Как ящерица, как земляной червь, превращаясь на ходу то в извилистый ручеек, то в растянутую до смешного жевательную резинку, он полз в неисповедимую тьму, пересек вдруг границу, вовсе не обозначающую некий водораздел между светом и тенью, заработал, угрюмый, ожесточенный, темный, локтями, полз в неистовстве, делал, словно бывалый пловец, мощные взмахи внезапно отрастающими руками, дрыгал ногами, утратившими всякое воспоминание о раздробленности и боли. Оттого, что именно с ним, судьей Добромысловым, приключилась такая несуразица и что именно он словно претерпевал некую инициацию, люди, оказавшиеся сейчас рядом с ним, должны были без промедления измениться к лучшему, даже если им самим не приходилось куда-то ползти и ни малейшей потребности в чем-то подобном они не испытывали. И самое первое: они больше не должны делать с ним то, что уже сделали. Так он воображал какими-то остатками ума; он их отбрасывал, выпихивал из себя всем своим переменившимся существом и, можно сказать, веществом, но они то и дело возвращались, кто-то, похоже, подбрасывал их ему с неизвестной целью. А вот молодой человек все видел в другом свете. Рассмеявшись, как если бы Игорь Петрович совершал нечто комическое, он одним прыжком настиг уползавшего судью, расставил над ним длинные ноги, склонился, перевернул тощего и слабого крючкотвора на спину и уселся на его чахлую грудь.

— Дай носовой платок, — сказал он девушке.

— Зачем?

Девушка держалась немного в стороне, наблюдая за действиями сообщника. Она подумала об этом человеке: хочет продолжить измывательства.

— Говорю: дай, — сказал тот. — А вопросы ты будешь задавать потом.

— Но кому, а? — уточнила девушка. — Тебе, да? Ты же не собираешься бросить меня?

Ответа не последовало. Девушка судорожно (ну конечно, как же еще, именно судорожно) порылась в кармане пальто, нашла платок и протянула молодому человеку. Тот накинул его на лицо притихшего судьи, как, наверное, в былые времена в жестоких странах накидывали мешок на голову приговоренного к казни. Молодой человек экспериментировал.