Читаем Тюрьма (СИ) полностью

— Удачный побег — это, если брать данность в качестве основополагающей, а вчера мы удостоверились, что не взять нельзя, всего лишь случайное стечение обстоятельств. — Как будто разгоняя туман или павшую на глаза пелену, он медленно провел рукой перед своим лицом, посеревшим уже; повторяя, словно в забытьи, этот жест, он монотонно бубнил, уверяя собеседника, что случайность не следует принимать за закономерность. Архипову повезло. Архипов, можно сказать, как раз и есть сама случайность, следовательно, далеко не всякому дано стать Архиповым, а возможно, что и никому. Многим, очень многим стоит призадуматься, как бы усидеть на пригретом месте, а не пускаться в сомнительные и рискованные авантюры. Виталию Павловичу Дугину лучше не пускаться. Ему, подполковнику Крыпаеву, пожалуй, тоже. Им ли подражать Архипову, который, став олицетворением случайного стечения обстоятельств, и сам случаен как ничто другое в этом мире? Подполковник рассуждал: — Ведь что такое Архипов? Сказка для простаков, пища для праздных умов… Миф!

— Плюс халатность и беспечность пьяных офицеров, — подхватил Дугин, — плюс общая ситуация на зоне, где никто уже не подчиняется кумовьям.

— Пусть так, но где же гарантии, что и следующий побег окажется удачным? Если жить в царстве железной необходимости, а все свидетельствует, все вокруг буквально кричит и вопиет, что мы в этом царстве и живем…

— Следующий побег, говорите? Так это касательно моего братишки, и он окажется удачным с вашей помощью. Посмотрите, Федор Сергеевич, как все нехорошо, не гладко сложилось для вас в нашем городе. Заключенный ушел, хотя вы прилагали усилия выловить его, да еще какие, прямо сказать, беспримерные! Погиб ни за что ни про что священник. А глядишь, будет еще хуже. Боком выйдет вам отказ сотрудничать со мной, умрете.

— Умру? Почему? — быстро спросил подполковник.

— Почему, почему… — передразнил гость с кривой усмешкой, вдруг явившейся среди его словно приклеенной растительности, все равно как кукушка возникает между раздвинувшимися створками стенных часов. — Потому что вы перестанете мне нравиться, угаснет симпатия, неприязнь и отвращение придут на смену. Я разочаруюсь в вас, а люди, из-за которых мне приходится испытывать неприятные ощущения, долго не живут. Я прикажу моим ребятам ликвидировать вас. — Дугин небрежно махнул рукой в сторону подручных, размещенных там и сям на манер манекенов. — Они сделают это тихо и быстро. Не в моих правилах скрывать, до чего же кошмарны бывают мои намерения, а в вашем случае позволю себе выразиться образно. Вы падете, как стены Иерихона, в общем, обещаю вам, в случае чего, ужас силоамский.

— Вы что-то цитируете, какую-то древность? — поставил брови домиком подполковник.

— А вам что, не полемизировать же вы со мной собрались! — с каким-то порывистым торжеством воскликнул толстосум.

— Но я, признаться, подавлен вашей ученостью…

— Довольно, шутки в сторону. Сдавайтесь, не то сдохнете. Или предпочитаете прежде всего помучиться? Да вы уже мучаетесь, дорогой Федор Сергеевич, полковник мой доблестный, бесстрашный, блестящий. Мучаетесь оттого, что пустились в бессмысленный спор, вместо того чтобы не мешкая принять мое предложение.

— Не надо меня пугать! Я и не думал спорить с вами! Нам вообще не о чем говорить! И повторяю, я не полковник и еще не факт, что стану им! — вдруг закричал Крыпаев.

— Потише, потише… Не спорите со мной? Прекрасно! А не похоже, однако, что совершенно уж и не спорите. Так я к тому, что вам бы лучше вовсе не противоречить, не становиться поперек моих аргументов. Или вот ваше блеянье… Зачем?

— Вы, ко всему прочему, еще и неотесанный, поверхностный, надутый, как индюк, попросту дутый, кичитесь тут Бог знает чем и как и пыжитесь, возвеличиваете себя, а сами как мыльный пузырь. Я твержу, что говорить нам не о чем, а вы навязываетесь… и ведь с какой непосредственностью, прямо подросток невоспитанный или мужлан какой-то… как можно!.. просто беда, нонсенс, наваждение… — Подполковник гримасничал и весь извивался, пунцовый уже; он дергался и бился в судорогах тошноты, мерзко утеплявшей внутренности, как только ему почему-то случалось вдруг яснее разглядеть Виталия Павловича, а то и словно провалиться в некое откровение, говорившее что-то о страшной сути общения с этим человеком.

Дугин смеялся, глядя на него. Благо, эти припадки длились недолго у подполковника и были пока редки; они были, скорее, следствием всех тех неприятностей, что обрушились на офицера в Смирновске, а Дугиным он, конечно, еще не настолько заболел, чтобы и в самом деле очутиться из-за него на грани нервного срыва.