Читаем Тюльпанное дерево полностью

„Никса соболѣзновала обо мнѣ искренно: состраданіе истинной дружбы укрѣпляетъ и возвышаетъ самую унылую душу. Ввечеру двѣ Никсины невольницы, накрывъ маленькой столикъ, поставили на него умѣренный нашъ ужинъ. Я сѣлъ противъ. Никсы, которая выслала невольницъ, и печально смотрѣлъ на сельскія кушанья, ею мнѣ предлагаемыя; но ничего не ѣлъ, за что Никса дружески мнѣ пѣняла. Никса! сказалъ я: деревенская жизнь и уединеніе будутъ мнѣ всегда казаться съ тобою прелестными; но признаюсь тебѣ, что по нещастію не люблю молока: и орѣховъ, a отъ чернаго хлѣба болитъ y меня желудокъ. — Хорошо! отвѣчала она, улыбаясь: я дамъ тебѣ другой ужинъ; дружбѣ все возможно. Сказавъ сіе, прикоснулась она къ столу, и — вообрази мое удивленіе, когда увидѣлъ я, что глиняная посуда превратилась въ золотую, и столъ покрылся изящнѣйшими блюдами! Будучи недвижимъ отъ изумленія, поднялъ я глаза, и, вмѣсто старой Никсы, увидѣлъ величественную женщину, ослѣпительной красоты, и великолѣпно одѣтую. Познавъ въ ней могущественную волшебницу, упалъ я къ ея ногамъ. Прекрасная и благодѣтельная Никса подняла меня, ободрила милостиво и принудила сѣсть опять за столъ, сказавъ, что не прежде будетъ отвѣчать на мои вопросы, какъ послѣ ужина, которой, какъ ты самъ можешь разсудить, былъ не продолжителенъ. Тогда Никса удовлетворила мое любопытство слѣдующимъ образомъ:

«Тебѣ извѣстно, любезный Огланъ, сказала она, что феи не имѣютъ Королевъ, но подчинены Царю духовъ, которой управляетъ ими съ неограниченнымъ самовластіемъ. Я никогда не дѣлала зла и употребляла искуство свое только на добрыя дѣла; но я любила славу и, желая отличиться блистательными дѣяніями, обратила на себя вниманіе, и слѣдовательно возбудила зависть. Всѣ прочія феи на меня возстали; я прозрѣла несправедливость ихъ, но сдѣлалась жертвою оной. Меня оклеветали, и Царь духовъ въ первомъ движеніи неодуманнаго гнѣва, произнесъ мнѣ слѣдующій приговоръ: да будетъ гордая Никса превращена на шестъ лѣтъ въ старуху, и да лишится на сіе время всѣхъ своихъ сокровищъ, волшебнаго жезла п власти!»

«Едва изрекъ онъ это ужасное опредѣленіе, какъ я очутилась на площади неизвѣстнаго мнѣ города. Бѣдственное — очарованіе, отнявшее y меня красоту, имѣніе и силу, не имѣло однако же ни малѣйшаго дѣйствія надъ умомъ моимъ и душею. Я вооружилась твердостію, но все была ничто иное, какъ бѣдная, безпомющная старуха и притомъ въ чужой, незнакомой землѣ. Сверхъ того я не умѣла ничего дѣлать; жезлъ намъ все замѣняетъ, и мы, творя съ помощію его величайшія чудеса, оставляемъ въ совершенномъ небреженіи наши природныя способности. Тогда то узнала я, какъ несправедливо говорятъ: искусна какъ Фея; ибо, лишась жезла, сдѣлалась я ни къ чему неспособною. Мнѣ даже не можно было наняться въ работницы; никто не хотѣлъ взять къ себѣ въ домъ бѣдную, слабосильную старуху, которая не умѣла ни шитъ, ни прясть. Такимъ образомъ я принуждена была скитаться по міру, и въ одинъ годъ испытала все, что нищета и сиротство имѣютъ ужаснѣйшаго; наконецъ встрѣтилась я съ тобою, любезный Огланъ, и нашла опять щастіе. Сего дня недѣля, какъ наказаніе мое кончилось. Царь духовъ, узнавъ мою невинность, предлагалъ мнѣ наказать моихъ враговъ; но я очень бы худо возпользовалась нещастіемъ, естьли бы захотѣла мстить… Наученная злополучіемъ, буду съ сего времени убѣгать всякаго блеска и пышности; стану творить добро въ тайнѣ, и жить въ неизвѣстности до тѣхъ поръ, какъ найду съ помощію моего искуства средство дѣлать славныя и великія дѣла, не возбуждая зависти.»