Читаем Тюльпанное дерево полностью

„Между тѣмъ тайные мои непріятели, возпользуясь моею неосторожностію, погубили меня совершенно въ умѣ Государя. Мегеметъ, лишивъ меня мѣста, велѣлъ однако же мнѣ сказать, что, въ награжденіе за мою службу, дозволяетъ онъ мнѣ просить у него одной милости, которую обѣщается непремѣнно исполнить. Я написалъ къ нему, что, оставляя Министерство въ такой точно бѣдности, въ какой былъ я при вступленіи въ оное, ничего не желаю, кромѣ небольшаго уголка необработанной земли, кудабы я могъ удалиться и питаться трудами рукъ своихъ. Владѣтель приказалъ дашь мнѣ большую обработанную со тщаніемъ землю; но я не принялъ ее, сказавъ, что хочу имѣть удовольствіе обработывать самъ, и повторилъ мою прежнюю прозьбу. Мегеметъ повелѣлъ исполнить мое требованіе; но, послѣ долговременныхъ поисковъ, донесли ему, что во всемъ его Государствѣ не нашлось ни одного маленькаго клина необработанной земли. Возвратите же поскорѣе Оглана, вскричалъ Мегеметъ; какъ! не уже ли довелъ онъ земледѣліе въ областяхъ моихъ до такою цвѣтущаго состоянія? Возвратите его! пусть онъ опять вступитъ въ Министерство, и на всю жизнь. Мегметъ и дѣйствительно возвратилъ мнѣ мое мѣсто, которое занималъ я да самой его кончины. Наслѣдникъ его, не знаю за что, ненавидѣлъ меня; онъ не только отнялъ у меня чинъ мой, но и все имѣніе. Я однакожъ такъ много успѣлъ оказать услугъ разнымъ особамъ, что могъ съ основательностію надѣяться на утѣшенія дружбы; но въ такомъ бѣдственномъ состояніи, въ какое былъ я низверженъ, имѣя благородную гордость, не прибѣгаютъ къ друзьямъ съ унизительными прозьбами, a ждутъ ихъ къ себѣ. Я ожидалъ безполезно: неблагодарные всѣ меня оставили! Пронзенный жесточайшею горестію, пошелъ я въ деревню, гдѣ жила Никса; она приняла меня съ разпростертыми руками. Спѣши, Государь! сказала она мнѣ: спѣши войти въ эту бѣдную хижину; ты найдешь благодарность подъ соломеннымъ кровомъ. Я обнялъ Никсу съ неизъяснимою нѣжностію. О! какъ злополучіе научаетъ, насъ цѣнить сердце вѣрное и благодарное! какъ любезна показалась мнѣ тогда бѣдная Никса!.. Добрая моя Никса! сказалъ я: ты въ молодости безъ сомнѣнія была прелестна, я по всему это вижу; но не думай, чтобъ когда нибудь могла ты внушать чувствія, подобныя тому, которое я къ тебѣ питаю; нѣтъ! самая сильнѣйшая любовь не стоитъ такой дружбы. Ахъ, Никса! чтобъ познать всю чувствительность души благодарной, надобно быть любиму нещастливцемъ, не имѣющимъ кромѣ насъ другаго утѣшенія! — Такъ, отвѣчала Никса: я точно также думала, когда, будучи безъ пристанища и безъ всякой помощи, была призрѣна тобою; добродѣтельный Огланъ!.. Тогда схватилъ я y нее руку, и съ восхищеніемъ прижалъ ее къ груди моей; я былъ тронутъ до слезъ: какъ сладостно слышать напоминаніе добраго дѣла отъ предмета, насъ утѣшающаго! Такъ, сказалъ я, любезная Никса! я отдалъ бы жизнь свою, сдѣлавшуюся теперь безполезною, для возвращенія тебѣ юности; но не взирая на то, когда вздумаю, сколько я тебя люблю, нахожу неизъяснимую прелесть въ той мысли, что мы оба съ тобою давно уже вышли изъ блистательнаго и шумнаго возраста страстей; горжусь безпорочностію и великостію чувствій моихъ къ тебѣ, и наслаждаюсь дружбою, такъ какъ наслаждаются добродѣтелію.

„Я не принялъ на себя притворной твердости духа“ и не скрылъ отъ Никсы, какъ больно было мнѣ, что ближніе мои и ложные друзья меня оставили. Ты узналъ теперь, отвѣчала она, эту вѣроломную толпу и долженъ ее презирать: не ужели трудно тебѣ забыть ее? — Ахъ, Никса! сказалъ я: въ числѣ сихъ неблагодарныхъ есть люди, которые такъ милы для меня были!… есть много такихъ, которыхъ привыкъ я любить съ самаго ихъ младенчества; почиталъ ихъ своими дѣтьми!… Не раскаеваюсь въ добрѣ, мною имъ сдѣланномъ; но нѣжныя мои о нихъ попеченія, заботы, безпокойства, труды, лишившіе меня здоровья — Никса! не уже ли могу я не жалѣть объ нихъ! Сколько претерпѣлъ я безплодныхъ страданій, которыя никогда не могли внушить даже благодарности!.. Ахъ, Никса! раны отеческаго сердца никогда не затворяются; негодованіе, изцѣляющее всѣ прочія, еще больше разтравляетъ ихъ; ибо въ этомъ случаѣ негодованіе есть ничто иное, какъ горестное изумленіе, которое при каждомъ новомъ размышленіи, при каждомъ воспоминаніи, становится живѣе и огорчительнѣе!..