– Смотрите в окуляры и старайтесь не моргать.

Данька осторожно подался вперед. Примостил подбородок на вогнутую полочку, уставился в линзы окуляров.

– Да-да, хорошо. Погодите, я отрегулирую.

Доктор что-то подкрутил и прильнул ко второй паре окуляров.

– Сидим, не дергаемся, не моргаем. Смотрим в офтальмоскоп. Ну, донышко у нас не ахти… астигматизм легкий, пустяки… сосудики так себе…

К концу осмотра очень хотелось застрелиться. Но доктор не позволил: усадил на стул, взгромоздил пациенту на нос здоровенную оправу и велел читать таблицу (строку внизу, над красной чертой), пока он меняет в оправе линзы.

– Не вижу. Не вижу. Ага… М, К, И, Б…

– А так?

– …Н, Ш…

– А если так?

– Не вижу… Нет, вижу: Ы…

– Запишите, Аллочка: левый – минус восемь, правый – минус восемь с половиной.

Цифры мало что говорили Даньке. Хотя если у мамы минус пять…

Он постарался запомнить диагноз: на всякий случай.

– Вы, молодой человек, преступно небрежны к своему зрению. Вам давным-давно пора менять очки.

– А… а вылечить это можно?

Доктор, усталый мужчина средних лет, смотрел на пациента с удивлением.

– Вылечить? Ну, допустим, склеропластика, лазерная коагуляция, кератотомия… Прошу меня извинить, Даниил Романович, у меня сейчас нет времени на подробные консультации. Знаете что? Зайдите ко мне послезавтра. Клиника Гиршмана, второй этаж, одиннадцатый кабинет. С двух до шести. Я вам на визитке напишу, с обратной стороны.

Окулист склонился над столом.

– Вот, возьмите. Можете идти. Карточка остается у меня.

– Спасибо. До свиданья…

– До свиданья. Следующий! Проходите, садитесь. Закройте левый глаз. Читайте эту строку…

В коридоре народу оказалось заметно меньше, чем раньше. Знакомый очкарик, который стеснялся ходить без трусов, стоял у выхода на лестницу, воюя с непослушной «змейкой» на куртке. Он без интереса взглянул на Даньку, на его старомодные женские очки – сам очкарик щеголял тоненькой оправой с круглыми «совиными» линзами – и спросил:

– Тебе что окулист сказал?

– Этот… астигматизм. Левый глаз – минус восемь, правый – минус восемь с половиной.

– «Белый билет»! – уверенно заявил очкарик, откинув челку со лба. Над правой бровью у него был застарелый зигзагообразный шрам. – Без вариантов. У меня минус семь на оба, и то хватает. Иди, обрадуй предков…

Он искренне хотел подбодрить Даньку. Очкарику в голову не могло прийти, что его близорукий собеседник желал идти в армию. Небось привык к своим «минус семи», сжился и не испытывал особых сожалений. Даже кое-какие выгоды извлекал.

К примеру, «белый билет».

На душе было мерзко. Очень хотелось двинуть ни в чем не повинного очкарика в ухо – чтоб катился вниз по ступенькам, теряя очки, бестолково размахивая руками в тщетных попытках уцепиться за перила. Вместо этого Данька молча обошел доброжелателя – синие трусы в горошек! – и сбежал по лестнице на первый этаж.

8

– Чего, Леонидыч? Щас догнать или по темноте встретить? – бодро поинтересовался амбал Вовик, глядя туда же, куда и старик: в сторону главного входа.

Вальяжный господин Пэн сейчас, вероятно, шел по Сумской.

– Перетрем, побазарим, в натуре! – в тон ему продолжил пес-боксер Тимур.

Бравые «хомячки» с удовлетворением переглянулись. Наконец-то дело нашлось.

В натуре!

Старик мысленно представил себе невозможную ситуацию. По темноте, да еще с этой сладкой парочкой… Здравствуй, Бим! Здравствуй, Бом! Макабр!..

– Отставить, пехота! – качнул он шапкой-«пирожком»

– Так ведь наезжал, блин! – дуэтом, в два голоса.

– Ему можно.

Отозвались не сразу: переваривали, видать. Наконец Тимур, как более умный, радостно гыкнул:

– Просек, батя. Гадом буду, просек! То-то гляжу, похожи вы. Сын, выходит?

Отвечать старик не стал. Все мы чьи-то дети! Сын… А ведь Пэну, Петру Кондратьеву-младшему, любимому внуку, тридцать с хвостиком! Или это он, Кондратьев-старший, на свои годы не выглядит? Конечно, восемьдесят четыре – не возраст для тирмена…

В детстве внука закармливали иностранными языками. Английский шел лучше прочих, и шкодник Петя быстро переименовал себя в Питера Пэна. Дед, grandfather, стал просто «GF». Почти как Кеннеди.

Петр Леонидович поставил себе на заметку: обязательно выяснить, что у Пэна с желудком.

Язва! Вот незадача!..

– Insignificance! – повторил он вслух. – Шамбалу ему, понимаешь, подавай!..

– Шамбалу ему, понимаешь, подавай! Шамбалу-мамбалу! План выполнять надо, разнарядку выполнять, дорогу стратегическую строить, а ему Шамбал-бамбал нужен!

Трудно сказать, вправду ли гневался секретарь райкома товарищ Кадыркулов или просто валял дурака перед гостем, норов демонстрировал. Скорее, второе. Петр успел насмотреться на местных баев-начальничков. Прежде чем о деле поговорить, шуметь начинают, молнии метать. Был бы повод.

А чем не повод Шамбала-мамбала?

Начальственный гнев выглядел, впрочем, вполне убедительно. И голос подходящий, и вид. Капли пота на бритой голове, ворот белой рубашки расстегнут, шея пунцовая. Или это от жары? За открытыми окнами кабинета плюс тридцать, а товарищ Кадыркулов не из тех, кто посты соблюдает.