Читаем Тихая Виледь полностью

И стала Дарья нахваливать чистенького Федора Степановича в белой рубашке и галстуке, что разливал сейчас чай, как будто он тут хозяин, – что не дал он электрикам обрезать провода в Заднегорье (не выгодно им, видишь ли, линию держать), и в школе (в доме ее) есть свет; что это он, Федор Степанович, работавший директором Заднегорской начальной школы вплоть до ее закрытия в 198.. году, вновь вагонкой ее обшил, новым шифером закрыл, полы красил да печи белил, то есть он, Федька Валенков, заботился о школе (о доме ее), пока его в райком не забрали. Это он, Федор Степанович, похлопотал, чтобы в построенном в Покрове Доме ветеранов ей, немощной, дали квартиру (с другими одинокими старухами они там перемогают зиму, а на весну и лето в деревни выбираются). И горько это было слышать Борису. И поделом ему, непутевому, что бабушка Дарья Федьку нахваливает, как будто его, внука родного, и похвалить не за что. Ни в чем прямо не упрекает бабушка Дарья, а больно.

Он здесь гость. Он всегда был гостем. С того самого дождливого дня, когда странные дяди с наганами на боку повели его матушку Подогородцами вниз, к Портомою, – и пропала она в пелене дождя. Навсегда.

А бабушка Дарья, сколько могла, ходила за ними, несчастными, – за Боренькой, Оленькой, Манечкой, а когда совсем невмоготу стало, когда тяжело заболела Оленька и померла, Царство ей Небесное, испугалась Дарья, что и других не поднять ей одной, и решилась отдать Манечку с Боренькой в школу-интернат, что открылась в Покрове. И с тех пор стали они приезжать к бабушке на каникулы, на воскресные дни.

И она всегда встречала их радостно, как самых дорогих гостей, угощала блинами да колобами, а в понедельник, рано утром, провожала Подогородцами до Большой дороги к рейсовому автобусу.

И так из недели в неделю. Из месяца в месяц. Из года в год. Они стали интернатиками. А избу, в которой он родился, бабушка сначала сдавала школьным учительницам, а потом и продала им в те трудные годы, когда Маня и Борис заканчивали школу и поступали учиться: нужны были деньги. А теперь стоит эта изба, бесхозная, с провалившейся крышей, в зарослях черемух. Он всю жизнь мечтал иметь свой дом, но мечты так и остались мечтами. Дома нет (городскую квартиру он никогда не считал домом, называл ее клеткой). Нет. Не будет никогда. Так он чувствовал теперь. Время ушло. Если даже он сейчас построит дом, кто будет жить в нем? Супруга-горожанка? Дети, выросшие в городе? Дома нет. Он рухнул в тот страшный день, когда увели из дома отца, обезумевшую от горя мать.

И странно было видеть ему теперь спокойную, уверенную в себе бабушку Дарью, для которой дом ее не рухнул. Он остался. Вот он.

Его несколько десятилетий кряду люди неразумные называли школой, а он был ее домом. Его называли зданием, надо же – зданием! – а он был ее домом. Он остался ее домом.

В окне его видны сейчас провалившиеся крыши изб, бань, погребов. А дом ее крепок. Он построен на века.

На этих заросших сейчас крапивой и бурьяном улицах когда-то какие-то странные люди с наганами баламутили народ, сбивая его в колхозы. Из крестьянской избы выгнав хозяев, устраивали в ней школу и учили вечному и доброму тех самых детей, которые видели, как хозяев выгоняли! Отсюда уводили крестьян, неосторожных на слово, в тмутаракань. Отсюда уходили мужики на войну с германцем, и мало кто с той войны вернулся.

Какие бури пронеслись над землей русской! И все рухнуло под их натиском – избы, погреба, амбары, стаи, церкви, – все, все!

Все разрушено, похоронены целые деревни. Рассеяны по белу свету их жители. Одни сгнили в тюрьмах и лагерях. Другие обращены в интернатиков.

Слушал он бабушку Дарью и не верил, что когда-то и кем-то творились все эти безумства века, и что они вообще были – они словно не тронули ее. Прошумели над ней, сделав голову ее седой, а она осталась все той же Дарьей, почитающей Бога, дом родной, землю, откуда все пришли и куда все уйдем. Не злобствующая, не укоряющая никого, она, немощная старуха, вдыхала в него силы. Все прошумело. Осталась она. Ее дом. Ее земля. Ее, Дарьина, несломленная душа. И сейчас, радуясь ему, Борису, гостю дорогому, спрашивала она, все ли ладно у него, – и слава Богу, что ладно, – и звала она все семейство его сюда, в Заднегорье, погостить у нее. И благодарила сердечно его за обещание его, что привезет он всех непременно.

И тотчас, как только гости отчаевничали, повела она их по скрипучей лестнице вниз, в классы – показать, что места много в ее опустевшем доме, есть где разместиться, поставить кровати. Они на чердаке где-то валяются: когда-то в школе стройотряд жил, так для них, студентов, кровати завозили. И они, два бывших ученика, Борька и Федька, некогда люто ненавидевшие друг друга, теперь, на исходе века, безмолвные, подавленные, ходили за сгорбленной Дарьей, опиравшейся на бадожок, – из класса в класс, и каждый думал о чем-то своем.

О детстве. Далеком и безвозвратном.