Ребятишки бежали за ней, спотыкались, падали, плакали, вновь вскакивали, стараясь не отстать от уходящей в дождь матушки.

Они делали это из всех своих детских сил, работали маленькими ручонками, семенили босыми ножками.

Их пыталась догнать Дарья, окликивала их.

Они не слушались ее. Бежали под гору…

А Шура все уходила, все дальше, дальше – в пелену дождя.

И сердце ее разрывалось.

Молчаливый Боря бежал за матерью, настигал ее…

– Мамочка, куда ты, мамочка! – плакали Оля и Маня. Оборванные, грязные, промокшие до нитки, они дрожали как осиновые листочки, зуб на зуб не попадал. – Мамочка, мамочка!..

– Да забери ты их! – в отчаянии кричала Шура Дарье. – Детоньки мои, Боренька, Оленька, Манечка, простите меня, Христа ради…

И надрывный голос ее, и отчаянный детский плач отдалялся от Пелагеи, тонул в мареве дождя: немая и страшная, в одном платье, стояла она под потоком, и вода небесная обильно струилась по ее мертвому лицу…

– Мамочка!..

Часть II

Возвращение

I

Тишина. Как на кладбище. Ни звука. Ни дуновения ветерка. Тишина необычная, странная, словно кем-то устроенная. Как будто еще недавно шумел ветер, гремела страшная гроза, сверкали ослепительные молнии, струи дождя долбили истосковавшуюся по влаге землю. И кричали окрест обеспокоенные люди, и плакали дети. И вдруг, словно по команде невидимого распорядителя, все разом стихло. Ни птицы. Ни человека. Неподвижная стена леса. Неподвижное июльское солнце над угором залило мир мертвым светом. Лишь одинокий путник виден далеко на Большой дороге, что ведет от села Покрова к Заднегорью. В густой пыли утопают ботинки. Штанины брюк из черных превратились в серые. Но путник не обращает внимания на неудобства пути. Он отчего-то торопится, словно боится не успеть. Куда? Зачем?

Вот он сворачивает с Большой дороги на узкую, мало езженную, густо поросшую травой. Дорога ныряет в лес. Идти становится труднее. Густая трава путает ноги.

Чем дальше идет путник, тем дорога становится уже. Все чаще встречается мелкий кустарник посреди нее, а в колеях стоит черная вода. Ботинки незнакомца очистились от пыли, намокли от влажной травы. Иногда дорогу перегораживают огромные валежины, старые осины, березы, и незнакомец вынужден перебираться через них.

Но дорога, видимо, хорошо знакома ему. Он не боится сбиться. Идет уверенно, словно не раз уже хаживал здесь.

Не удивился путник, что дорога вдруг уперлась в Портомой (мостика, по которому в былые времена через ручей ездили на конях, давно уж нет).

Остановился незнакомец у ручья, перевел дух. Достал из кармана пиджака платок и вытер вспотевший лоб. Сощурил черные глаза свои, так что крупные черные брови его сошлись в переносице: отсюда, меж деревьев, видна была крыша крайнего дома деревни, что стоял где-то высоко-высоко, под самым солнцем.

Незнакомец прислушался. По-прежнему ни звука. Обмелевший Портомой журчит слабо-слабо, не нарушая общей тишины, словно и на него шикнули однажды, и он притих, усвоив общие правила тишины: «Тише ты, тише!» И он старается вовсю, лишь бы не накликать гнев невидимого повелителя.

И незнакомец, попав в плен этой странной тишины, старается не нарушать ее, идет осторожно, словно по минному полю, обходит валежины, не ломает сухих веток, не трещит сучьями.

Вот он осторожно ступил на большой, обласканный Портомоем камень, на другой, третий, – и, не замочив ботинок, перешел на другой берег, и стал медленно подниматься Подогородцами, оглядывая каждый куст, каждое дерево, что встречалось на пути его.

Так он шел. От куста к кусту. Возвращался.

Вдруг он опять остановился, словно вспомнил что-то, – потрогал рукой листву молодой березки; странное дело, даже лизнул лист и беззвучно засмеялся, и просияло лицо его. Но дальше, дальше! Он скорее стал подниматься в угор к солнцу, пробирался сквозь молодой березник. Он не узнавал Подогородцы: некогда пахотная земля вся поросла ольхой, ивняком, березой, и впору теперь не пахать здесь, а рубить дрова!

И правда, под самой деревней, в ольховых кустах он увидел небольшую полененку.

– Господи! – незнакомец перекрестился. Стало быть, в деревне кто-то живет. Кто?

Он остановился перед стеной густой травы выше человеческого роста. В этой траве, в крапиве, густом малиннике утонули полуразрушенные избы: провалившиеся крыши их были видны то тут, то там.

Незнакомец перевел дух и, подминая ногами траву, стал прокладывать путь к единственному в деревне кедру, который, как и прежде, гордо возвышался над земным миром. Позади незнакомца оставался узкий проход в этой огромной траве. Наконец он добрался до кедра, более возвышенного в деревне места: трава здесь была ниже, по колено. Он похлопал старый кедр по стволу – признался ему, что по прошествии многих лет явился к родным окладникам[44]. Обошел кедр вокруг, вытаптывая небольшую полянку. Постоял, огляделся.