— Не думаю, — погрустнела я. После вчерашних откровений и не надеюсь, что я вообще делаю тут что-то значительное или полезное. Всем хочется верить в свою незаменимость, а тут выяснилось, что с моей ролью разнорабочей справится любая наёмная тётка. Всего-то чисти, три, готовь… — Завтрак! О боже, там же ещё посуду мыть! — снизошло на меня озарение и, быстро вернувшись в комнату и впрыгнув в чистое, я понеслась наверх, с сожалением прощаясь, мысленно, с обнаженным Лео.

Ступеньки всё ещё были скользкими, но хотя бы освещенными. Хорошо, что я успела подмести их все, и на них не лежала разбухающая липкая листва, на которой навернуться тоже было раз плюнуть. Возле школьного класса раздавался непривычный для раннего утра в монастыре шум. Приближаясь, я заметила, что Сандо и Пигун сидят на крыше, занимаясь чем-то, Шуга суетится внизу, с ним Чонгук, а Джин служит проводником между ними на лестнице, перехватывая и подавая какие-то предметы. Мастер Ли стоял на земле, руководя каким-то процессом. Заметив меня и мой удивленный взгляд, он указал пальцем на трудящихся:

— Буря сломала ночью ветку, и она упала на кровлю, проломив её. Вот, латаем, — ветки уже не было, конечно. Убрали, чтобы не мешала чинить покрытие. Увидевший меня Джин, извинившись и попросив подождать его, спустился с лестницы и подошел, не приближаясь близко под надзирательским взглядом Шуги.

— Доброе утро, Хо, — его глаза смотрели так, будто хотели выдавить что-то. Он не был зол, нет. Скорее раздосадован или что-то вроде этого.

— Доброе… — промямлила я.

— Я волновался за тебя ночью, — сказал он, и я поняла, откуда вся эта мимика. — Хотел убедиться, что ветер не вынес твою дверь, но она была распахнута. Испугавшись, я вошел, и обнаружил, что тебя там нет…

— Я… — пойманная с поличным, я заставляла себя произнести правду, но это было трудно.

— Была у Лео, я знаю, — произнес Джин. Покраснев, я не выдерживала его взгляда.

— Ты, наверное, думаешь что-то не то…

— Я думаю, что был прав на его счет. Он не такой уж тихоня-привратник.

— Ты ничего не знаешь о нём, — вступилась я, чем выдала свои чувства. Другие, может, и не заметили бы, а вот для Джина моя фраза была говорящей.

— Я знаю, что он позволяет себе то, что запрещено монахам. И он это должен знать лучше, чем мы.

— Это не он, а я, — опять защитила я его репутацию, на этот раз посмотрев в глаза другу.

— Ты? — усмехнувшись, Джин наклонился ко мне, чтобы тише обсуждать наши дела. — Ты, Хо? Хочешь заставить меня поверить, что девочка, которая дрожит от одного мужского касания и, считай, никогда не целовалась, сама пристаёт к двадцати пяти летнему парню? — Ну, похоже, всё так и было, Джин. Расстроить тебя подтверждением? Лео куда невиннее меня, но я не скажу этого вслух. Я не хочу обсуждать Лео ни с кем. Всё, что я раздобыла, что касается его, только моё. Но как я оправдаю своё поведение, свои домогательства? — Он тебе так нравится? — Задал вопрос Джин. Вот так запросто. Я такая прозрачная, что едва осознанное мною сразу торчит из всех щелей?

— Мне нужно готовить завтрак, извини, — не ответив, я втопила и, вприпрыжку, унеслась на кухню.

8 и 9 октября

Хан вернулся на следующий день, но показался мне каким-то бледным, а не отдохнувшим. После кристального воздуха гор зачах в городской загазованности? У меня тоже голова закружится, когда я отсюда уйду. По многим причинам. А, может, в семье Хана неприятности? Что, если жена попросила поменять работу? Хорошо, здесь монахи не навечно — это выяснили, но тот путь, на который они встанут, могут ли они сойти с него, отказаться? Если их воспитают до упорства Лео, несомненно, они сами никогда не захотят изменить долгу. Долг, долг, долг! Как я устала от этого слова, лишенного свободной воли, истребляющего удовольствия и противостоящего радостям. И постоянно держащим в напряжении, что ты обязан действовать, ведь быть в долгу означает надобность отдавать его. А размер данного займа никто не оговорил, вот и выходит, что это кувшин без дна, в который можно сыпать до самой смерти, да так и не наполнить его. Что за тяжкая доля…