В это время Тиберий, трясясь в карете на обратном пути к морю, проклинал свою совесть, вынудившую его поддаться призыву матери. После разговора с нею он испытывал тошнотворную брезгливость, будто живьем проглотил облезлую крысу.

Ненависть к матери в нем возрастала постепенно, год за годом, поднимаясь со дна души из осадка мелочных обид, пока не отравила мозг разочарованием и ощущением обмана. Слишком много в его жизни было связано с нею. Она пробуждала его надежды и наполняла их своею энергией и волей, была для него маяком, парусом и ветром, а в конце концов оказалась бурною волной, утопившей его в черной пучине презрения к самому себе. Всю жизнь он тянулся за нею и оказался в тупике или вовсе в тюремном каземате для самых свирепых преступников. Даже, если длинная череда смертей всех наследников Августа была удивительной случайностью, это все равно падало проклятием богов на его голову. Как бы там ни было, но Августа радовалась этим смертям, так или иначе, трон Тиберия громоздился на костях истинных родственников первого правителя. А недавний инцидент с письмами Августа, которые она долгое время хранила и использовала против сына в качестве компромата, раскрыл ее истинное отношение к Тиберию. Все лучшее в его жизни теперь представало как самое черное и гнусное, все чистое было осквернено.

Однако, поразмыслив, Тиберий пришел к убеждению, что, согласившись встретиться с матерью, поступил правильно. «Я дал ей шанс к примирению, — рассуждал он, — а она снова выбрала войну. Но это ее выбор, на мне вины нет». Тем не менее, дух его был угнетен, душа не признавала доводы рассудка и восставала против оскорбления.

Вдруг Тиберию бросилась в глаза размашистая надпись на доме маленького городка, по которому пролегал его путь. «Не видать удачи тому кандидату, чей лозунг запачкает эту стену. Пусть он провалится на выборах!» — начертал рачительный домовладелец, пытаясь защититься от докучливой пропаганды, покушающейся на его собственность. Тиберий невольно усмехнулся этим пигмейским страстям. Сколько суеты в человеческом муравейнике! В его воображении живо обрисовался облик автора предупредительной надписи, а также тех, кто вынудил его собственной рукою испортить фасад дома.

Сколь ни мелок был этот эпизод, он повернул мысли Тиберия в другую сторону и помог ему обрести душевное равновесие.

4

Прибыв на остров, принцепс вознамерился свершить акт фамильного регулирования, направленный на укрепление изрядно ослабленного рода Цезарей, главой которого он теперь являлся. Тиберий вызвал на Капреи дочку Агриппины и ее жениха — представителя аристократической фамилии Гнея Домиция Агенобарба, приходившегося двоюродным внуком Августу. В угрюмой тишине своего убежища он обручил молодых, а затем отправил их в шумную столицу праздновать свадьбу как полагается. Этот брак подарил Риму нахлебника на троне, вошедшего в историю под именем Нерона. И впрямь, как гласила молва, даже добрые деяния Тиберия оборачивались бедою для народа.

Однако тогда трудно было узреть в юной девушке свирепую хищницу, гораздо более агрессивную, чем ее мать. В то время она еще не отхлебнула яда из кратера власти, и ее рассудок сохранялся светлым, а лицо оставалось ясным. Но уже в период беременности Агриппина Младшая почувствовала себя представительницей царской семьи, и, когда халдей предсказал, что она родит сына, который станет царем, но убьет собственную мать, из ее отравленного нутра вырвался крик: «Пусть убьет меня, лишь бы царствовал!»

Сделав такого рода заявку на будущее, Тиберий приступил к решению назревших в государстве проблем. Он закопался в гору свитков, доставленных ему со всего света. Боль, страдания, обиды и претензии миллионов людей ворвались в его кабинет и запричитали на разные голоса. Когда людям хорошо, они не пишут властям. Принцепса могли порадовать разве что сухие отчеты наместников провинций, а все остальное представляло собою кашу черных мыслей и чувств, сдобренных прогорклым маслом лести. И здесь, как некогда в сенате, он тонул в рутине обывательских страстей, вместо того чтобы решать проблемы координации деятельности провинций, заниматься оптимизацией торговых путей, планами строительства дорог, создания соответствующей инфраструктуры, возведения новых городов в перспективных районах, перемещения населения в целях снижения уровня агрессии в горячих регионах.

После нескольких часов изнурительных потуг принудить себя к рассмотрению всевозможных прошений, Тиберий почувствовал, что вновь превращается в человеконенавистника. «Кто сумел бы уважать людей, прочтя сотню этих свитков!» — воскликнул он и гневным движением руки смахнул со стола кучку рулонов.