«Есть, сынок, нужно столько, – сказал ему папа, – чтобы, когда, поблагодарив, ты встал из-за стола, твои глаза остались на столе!» Парень тогда только прыснул бунтарским подростковым смешком – русский не был родным языком его родителей и зачастую играл с ними злую шутку. Только представьте себе глаза, оставленные на столе в пустой тарелке. Конечно, Марик понял, что имеется в виду взгляд, понял он, и что папа умышленно не доедает до полной сытости во время немудреных семейных застолий.

Его родители вели себя за столом по-разному. Мама, наголодавшаяся в эвакуации, оставляла за собой идеально чистую тарелку – хоть не мой ее после еды. Папа же, прошедший войну простым пехотинцем и явно тоже не жировавший в окопах, всегда что-то да оставлял, за что жена ему нередко выговаривала, подъедая оставшееся. Выбросить еду в доме считалось невероятным кощунством.

Тогда же, увидев ухмылку сына, папа перешел на идиш и рассказал ему, почему тот никогда не видел своего дедушку. Собственно, Марик не видел ни одного из дедов и ни одной своей бабушки. Он знал, что маме удалось эвакуироваться только потому, что в июне сорок первого она гостила в Москве – родители отправили ее на каникулы. Сами же родители мамы остались на Украине и в первые месяцы войны милостью местных коллаборационистов отправились в расстрельные рвы.

Судьба папиных родителей сложилась иначе – его мама умерла за пару лет до войны, папе же «повезло» – пройдя гетто и концлагеря, он дожил до освобождения. Марик тогда очень удивился – раньше он слышал, что дед Мордехай, в честь которого он, собственно, и был назван менее хлопотным именем Марк, погиб в Штуттгофе. Оказалось, что это так, но не совсем. Последним пристанищем дедушки действительно оказалась эта фабрика смерти, но благодаря изначально крепкому здоровью, золотым рукам и недюжинной силе воли, ему удавалось избегать убойных селекций вплоть до конца января сорок пятого, когда оставшихся в живых заключенных нацисты погнали по морозу многокилометровым адским маршем. Посчастливилось не попасть и в число нескольких тысяч, расстрелянных десять дней спустя на берегу застывшего от ужаса Балтийского моря. Позже брошенные на произвол судьбы без одежды и минимального пропитания счастливчики дождались-таки освобождения. Но домой дед не вернулся, потому что… поел.

Увидев изможденные, едва шевелящиеся, полуголые, но все еще одушевленные скелеты, солдаты развернули полковую кухню и стали кормить освобожденных. Для тех, кто решил тогда поесть досыта, это оказалось последней селекцией, выжили те, кому чутье подсказало есть по чуть-чуть, преодолевая страх голода желанием выжить. Увы, дед Мордехай оказался в числе первых.

– Не дай бог тебе, сын, узнать такой голод, но теперь ты понимаешь, что такое «взгляд остается на столе»? – спросил тогда папа, поведав Марку историю своего отца. Слово «взгляд» на родном языке далось ему без труда.

На идише Марк говорил только с родителями и рэб Ароном, позже в Риге с тетей Маней, когда та особо бушевала. Это был хитрый маневр – заслышав родной язык, вредная тетка сперва сбавляла обороты, но позже заводилась по новой, уже теперь за идиш. Несмотря на то что Марк родился в Белоруссии, где идиш такой же, как в Латвии, в его доме говорили на восточном диалекте – мама с Украины, а папа к словам жены не цеплялся, он их слушал, а сам говорил мало. Маня же становилась в позу на каждое непривычно произнесенное слово, презрительно называя его диалект местечковым языком тухеса [28]. Впрочем, и это тогда сослужило молодому постояльцу хорошую службу – вскоре он адаптировал свой местечковый жаргон под нужды новой географии.

Это лингвистическое приобретение оказалось довольно бесполезным – в Риге среди своих Марку от силы случалось бросить слово-другое, а то и фразочку, чаще всего соленую, но не более того – к своему удивлению, Марк заметил, что большинство его еврейских сверстников там владеют мамелошн ровно в объеме тех самых нескольких фраз.

В Израиле же именно в общении с равом идиш вспоминался и его выручал – багаж иврита рос с каждым днем, но все еще был недостаточным для общения на философские темы. К тому же, разговаривая о близком на близком же языке, Марк замечал, что вспоминает что-то из уроков рэб Арона, из традиций, которые видел дома. Вот и «глаза на столе» вспомнил, когда в тот раз, что они говорили о молитвенниках, он выходил от рава Йосефа. Ему трудно было идентифицировать собственные ощущения от этой беседы. С одной стороны – гора с плеч и невероятное облегчение – это точно. С другой – что-то еще, вроде бы желание больше пообщаться с этим мудрым человеком, может быть, даже поучиться, как тогда, в детстве, с рэб Ароном, но точно не погружаясь в этот мир полностью, не уходя в религию с головой. «Чтоб глаза на столе остались», – понял Марк и улыбнулся. В последние годы ему все чаще не хватало папы.

<p>Серебро на стекле</p>