– Серьезно? Двести?! Отлично, это очень нам поможет. Сделаем так. Мы как раз сейчас планируем расширение нашего общинного центра – школу, колель [25] и синагогу объединим в одном комплексе, уже есть финансирование, с божьей помощью согласуем проект, преодолеем нашу бюрократию и через несколько лет устроим большой праздник и внесем в обновленную синагогу Свитки. О закупке молитвенников мы еще даже не думали, а они будут нужны. Если хочешь – ты можешь сделать такое пожертвование и даже посвятить его двум самым важным для тебя людям, уже ушедшим из жизни, папе и твоему ребе. Как ты сказал – рэб Арон?

– Да, рэб Арон, благословенна его память. Но как я могу это сделать? Что надо предпринять?

– О, не волнуйся, техническую сторону охотно возьмет на себя наш габай [26], он закупит молитвенники, именно те, по которым привыкли молиться в нашей синагоге…

– А что, они бывают разные?

– О да….

О различиях в молитвенниках Марк даже не подозревал, хотя, если подумать, это выглядело вполне логично – есть же хабадники [27], есть литваки, синагоги выходцев из восточных стран он уже тоже видел – можно предположить, что их прихожане пользуются разными молитвенниками.

– Не знал, – сказал он вслух и вздохнул: – Ох, гот, как же многого я еще не знаю! Или уже…

– Было бы желание, – улыбнулся рав Йосеф мягкой и принимающей улыбкой рэб Арона. – Было бы желание, сынок, а у тебя оно явно есть.

«Хм, сынок! – с удивлением подумал Марк. – Интересно, сколько раву лет? Семьдесят? Семьдесят пять? Ну да, в принципе, по возрасту я, может, и подхожу ему в сыновья, но как же странно слышать это слово, произнесенное мужчиной. С тех пор, как папа ушел, я и не слышал…»

Рав же продолжил:

– Так вот, если ты хочешь и можешь сделать такое пожертвование, габай закажет молитвенники прямо из типографии, и в типографии же мы закажем листочки, на которых будет написано: «В память о таком-то, сыне таких-то, благословенна память». Люди будут молиться и целовать книгу с именем дорогого тебе человека, а ты будешь знать, что дорога, по которой те гады, да сотрется их имя, везли наши книги на убой, стала для тебя дорогой к твоим книгам и твоему дому в Земле Израиля.

Глаза Марка снова предательски увлажнились. «Старею, – подумал он. – Совсем кисейной барышней становлюсь!», но на сей раз собеседник не позволил ему раскиснуть.

– Я правильно понял, что ты не женат? – уточнил рав.

– Да!

– Ничего, с божьей помощью придет и это.

– Не придет, и не надо уже, ну да ладно. В любом случае я очень благодарен за идею с молитвенниками, просто как гора с плеч, почти физически это ощущаю. Это и так была бы отличная идея, но если можно еще сделать это в память отца и рэб Арона, это…

– Так, не приписывай мне своих заслуг – это ты с детства горюешь по убитым книгам. Мне повезло больше – божьей милостью удостоился родиться в Святой Земле. Тут еще страны Израиль не было, но земля Израиля была всегда. Мои родители приехали сюда в конце двадцатых годов, мама из Белостока, папа – из Витебска. Как видишь, у нас с тобой больше общего, чем тебе кажется, и больше, чем думаем мы оба. И как видишь – все поправимо, пока жив человек. У хорошего моего друга, хабадского раввина, есть притча про жемчужину. Знаешь ее?

– Нет.

– Вкратце смысл в том, что еврей подобен жемчужине. Ее может съесть курица, и она окажется в помете, в навозной куче на скотном дворе, среди нечистых животных. Валяться там она может долго, но рано или поздно, если смыть с нее внешние нечистоты, она засияет своим природным качеством. Еврей тоже, не дай бог, может жить среди не очень хороших людей, пачкать себя скверными поступками и не соблюдать заповедей, но придет день, его душа откроется Всевышнему и засияет своей природной чистотой и светом. Ферштейн?

Марк понимал, точнее, начинал понимать. Он был счастлив вернуться в атмосферу притч и сказаний, впрочем, возвращаться к религии не планировал, о чем честно предупредил рава. К его удивлению, рав принимал и это, не настаивал, но так уж само получалось, что после каждой их встречи у Марка оставался аппетит. Именно аппетит, а не голод – удовлетворение голода он почувствовал, едва спустившись в первый раз по трапу в аэропорту Бен-Гурион.

<p>Глаза на столе</p>

Когда-то, еще подростком, Марик любил хорошенько навернуть – мама готовила вкусно и всячески баловала единственного сыночка, несмотря на лютый дефицит тех лет. Побочкой маминых стараний стала изрядная полнота, очень мучившая парня. Папа жену за такое попустительство корил и сыну иногда пенял. Застав его за очередной «тарелочкой пюрешки», сбитой из пяти крупных клубней картофеля, целого яйца, четверти пачки масла и маленькой банки сметаны, папа отпускал свое непременное: «Ми кен эссен, ми кен фрэссэн» («Можно поесть, а можно нажраться»). Как-то, когда Марик взмолился, что иначе он не наедается, папа сказал ему что-то, что тогда помогло парню справиться с перееданием и позже, в Риге за нарядными столами, выглядеть почти аристократом.