Читаем Тест на блондинку полностью

Раскрыты губы: две дольки крупного мандарина, налитые малиновым соком. Вздрагивают и норовят всё время сорваться вниз – и срываются – их края. Влажная ровность разомкнутых зубов. Вдруг нарастающее часто-часто дыхание, переходящее в короткий смешок.

– Бо-оря, Бо-оря! Мне душа твоя нравится. И ум тоже! С тобой очень интересно общаться. Давай всё так и оставим. Давай просто дружить – и всё!

Я распалялся ещё пуще. Сатанел тихо и весело.

– Леночка, Леночка! Как это «просто дружить – и всё»? Ведь говаривал старик Моруа: «Дружба между мужчиной и женщиной возможна, если только она начало или конец любви». Святое, великое, воспетое чувство пока ещё не кружило нас в сказочных объятиях. Значит, наша дружба – начало его? Я так понимаю?

А ответ – улыбка только. И остывающая заря румянца. Стригущее движение узких, выщипанных в стрелки, светлых бровей. И смеющиеся глаза, окутанные редкостными ресницами: пушистыми, почти седыми у самых век, с загнутыми воронёными кончиками…

Хозяин зашоркал и застучал ложкой о дно миски: доедал салат. Сумерки сгустились настолько, что в домах за бульваром стали загораться окна: разными оттенками жёлтого цвета, бессистемно. Спортсменки давно зачехлили ракетки и ушли с корта. У соседей за стеной бормотало радио. Холодильник опять заработал.

– Зима в том году наступила внезапно. Свалилась на голову! В отвергнутый праздник, днём седьмого ноября, я бродил рассеянно по книжной ярмарке в джинсовом костюмчике нараспашку. Невысокое и яркое солнце светило вовсю. Стояла настоящая жара, и ворсистый лиственный ковёр под слоновыми ветвями платанов пах душисто и сухо. Помню, купил у торопливо собиравшегося парня «Улисса» Джойса – и долго потом вертел увесистый блок в руках, не мог понять, зачем мне эта усыпляющая книга. Пока не сообразил, что взял его в основном из-за суперобложки: глянцевой, чёрной, как спина скарабея, с обширными жёлтыми включениями. Рядом с прислонённой к грязно-белой стене книгой лежала на тротуаре лимонная осыпь клёнов.

Через день примчался северо-восточный ветер, начал спешно обрывать оставшуюся на тополях листву – не закончил, а потом сбросил на город груды морозного и мутного от снега воздуха. Всё замело сразу. Три недели не хотелось выходить из дому – холодно, ветрено, скользко и тоскливо – шумно: расстилается и бьётся бельё наверху, на балконе, или подвывает воздух в узком проходе между домами, громыхает оторванная кровельная жесть или по-стариковски скрипят вязы.

А когда ударила наконец оттепель и растаял последний в городе воздвигнутый грейдером сугроб – грязная и мокрая соль снега вперемешку со стираными листьями и набухшими водой чёрными обломками веток, – было уже начало декабря. На полтора месяца установилась сухая и тёплая погода.

В эти холода мы встречались с Леной часто. Дмитрий Ильич подолгу отсутствовал, мотаясь по издательским делам по всему городу и даже в соседние города. Я оставался в прорабской один, читал, ремонтировал настольные лампы или ладил какую-нибудь доску объявлений для пущей материализации гнева и милости Александра Николаевича Бешуева.

Лена всегда заходила неожиданно. С наступлением зимы наш коридор превратился в курилку, там постоянно толклись и разговаривали люди, и я не слышал её приближающихся шагов. Открывалась дверь, ступала Лена через порог. Всё тот же соевый шоколад куртки, только теперь – на свитере из пепельной ангорки; чёрные шерстяные гамаши вместо джинсов, зимние ботинки с высокими голенищами и каракулевая чёрная папаха на ангельских волосах. Сумочка всё та же.

– Здравствуй, Борь! – И, сбрасывая ремень сумочки с плеча, на полтона ниже, как умела спрашивать только она, Лена Молчанова, доверчиво и с ударением на первом слове: – Как твои дела?

На секунду рука её приветственно касалась тремя пальцами моего плеча или скользила полуматеринским-полуженским движением по затылку, бросая в блаженную слабость.

– Я позвоню по телефону, ладно? – Лена присаживалась к столу Дмитрия Ильича. Стандартная, несколько перегруженная фраза: по чему ещё можно звонить? Некий фирменный знак, клеймо узнавания. Долгожданный пароль… Рекламным агентам никак нельзя без телефона.

А я оправлялся через минуту от её невольного и нежного натиска и уже обрушивался на гостью, мешая её работе, со всеми теми серьёзностями, вольностями и скабрезностями, о которых говорил раньше.

Если Дмитрий Ильич находился в прорабской и у него сидели люди, Лена здоровалась кивком головы и, не заходя в комнату, приглашала меня выйти особенным движением пальцев левой руки – как на гитарном грифе. Я изображал на лице приличествующие занятому мужчине недовольство и озабоченность и выходил в коридор, внутренне вздрагивая от радости. Лена сама придерживала за мной дверь, чтобы не хлопнула.

– Здравствуй, Борь! А кто это, а кто это сидит у Дмитрия Ильича?

По мере своей осведомлённости я удовлетворял её любопытство.

И снова: