Читаем Тест на блондинку полностью

Утренниковый иней в волосах. Просветлённость выпуклого лба, шеи и щёк. Стать и высокий рост. Добротные, ставшие частью естества, такие редкие сейчас манеры! Никогда Леночка не повышала голоса, не говорила через порог, не оставляла за собой распахнутой двери и не пила из бутылки молока, которое я покупал ей иногда, если она появлялась у нас во время обеда. Она требовала чашку, если же её не случалось под рукой, уходила искать у соседей – компьютерщиков. Возвращалась всегда с мокрыми, на весу руками: отмывала фаянс под краном. В сумочке её всегда лежала начатая пачка салфеток: для рук, для общепитовских ложек. И этот инстинкт чистоты у Лены или брезгливость – как угодно – был мне особенно приятен среди вечного электрического света, хаоса и захламления нашей прорабской, окаменевших в сухую глину хлебных крошек и тусклого блеска инструментов на столе. Среди слабо настоянных запахов технического масла, красок, сохнущей бумаги – и забивающего всё ядовитого аромата «Monte Carlo» Ильича. Среди грязных кефирных бутылок и яичной скорлупы за решётчатой пластмассой урны. Среди нескончаемой тараканьей беготни.

Иногда Леночка подолгу сидела у нас, но ни разу не укорила Ильича и меня беспорядком. И это мне тоже нравилось. Я давно уже питал отвращение ко всем прорабским мира. Но ещё больше я не любил наступательной – и потому высокомерной – добродетели. Стремление оставаться самим собой в любом окружении, не навязывая при этом никому собственной правильности, – вот одна из главных черт настоящей личности. Моя героиня в совершенстве владела умением не выходить за границы круга радиусом в свой шаг, всегда оставаться Молчановой Еленой Леонидовной, со всеми своими достоинствами и недостатками.

А недостатки у неё были. И самым слабым своим местом Леночка считала патологическую нерешительность и склонность к изнурительным колебаниям. Так и не смогла Лена определиться в юности, что же ей всё-таки подходит больше: сфера культуры или медицина, – и оттого не исполнила своей мечты: не получила полноценного, высшего образования (как знакома мне её печаль!). Вот уже третий год она не может решительно, если нужно – грубо сказать мужу: «Уходи. Убирайся!» – и он продолжает жить с ней в одной квартире, со смешным достоинством нести свою горстку медяков в совместный бюджет, продолжает изредка всхрапывать ночью, требовать внимания при хронических простудах зимой, жалобно связывать её с прошлым. Он продолжает обессиливать её и мешает начать новую, полностью самостоятельную жизнь.

Впрочем, если для Леночки неумение резко сказать «нет» всегда было бичом, то для всех встречных мужчин леди с такой слабостью представляла собой сущую находку. И бедствовала же Леночка от этого! Выигрышная в целом внешность, женственная скрупулезность движений, взгляд – всегда чуть в сторону, всегда чуть мимо глаз собеседника, – добрая и вместе с тем ироничная, будто поощряющая к продолжению разговора, усмешка. «Если вечером в автобусе есть хоть один подвыпивший, он непременно сядет или встанет рядом со мной, хотя вокруг полно других женщин, даже красивых. И начинает со мной говорить. Говорит-говорит. Достаёт… Дышит перегаром…» – жаловалась мне она без тени глупого в такие минуты, чисто бабского кокетства. Я смеялся и активно сострадал: «Бедная, бедная Лена!»

А в девятую примерно встречу не заметил и сам, как уже вкрадчиво разглагольствовал о длительности нашей дружбы и золотом гвозде, который пора в неё вбить. Вышло это неожиданно и оттого, надеюсь, не очень пошло. В тот день мне с Леной было особенно весело и беспечно, я увлёкся и перескочил границу всегдашнего нашего общения.

– Бо-о-оря, ты слишком многое себе позволяешь!

Она сидела, как обычно, у стола Дмитрия Ильича, в уголке, прижимаясь спиной к стенке. Нежно разгорался под кожей лица и шеи брусничный румянец. Захрустела куртка – оформлена рукой невесомость волос у абажурно полыхающей раковины уха.

Я гарцевал верхом на стуле прямо напротив неё. Я то трещал какими-то книжными остротами, то настраивал горло на интонации влюблённого кота. И упорно старался поймать её взгляд! Вот молоко белка с утонувшей и остывшей в нём паутинкой кровеносных сосудов. Вот идеально оформленная в кружок голубая дымка и лужистая серость под ней – раёк. Прозрачное тёмное напыление за его краем, на белках: контактные линзы. А зрачки – чёрные, блестящие – уходят, убегают от пристальности моих глаз. На секунды замирают, пойманные в прицел, и снова скачут в сторону, как оленята в кусты. Ленина косинка служила ей здесь добрую службу. Птичье движение головы – и лицо её оставалось почти на месте, не отворачивалось, зато глаза я терял. Они вырывались из плена моего взгляда в сторону. Мне приходилось менять положение, скрипеть стулом, перегибаться через спинку, тянуть неудобно шею, ловить их опять, чтоб возобновить свои усилия доморощенного гипнотизера. И так до следующего зачеркивающего движения Лениной головки.