Читаем Terra Nipponica полностью

Мацудайра Саданобу гордился своим садом, приглашал туда «на экскурсии» родственников, друзей, литераторов и художников. Сам Саданобу писал: «Я все время думаю о той великой милости, которая позволяет мне ныне пребывать в горном жилище, наслаждаться цветами, радоваться осенним кленам, прикладываться к чарке, напитывать душу и прогуливаться. Раньше я был озабочен большими делами, теперь же в соответствии с моими чаяниями я могу предаться радости на природе – не опишешь ни кистью, ни словом. Не только я один купаюсь в блаженстве, но и мужи и дамы из нашего княжества являются сюда по определенным дням – развлекаться и радоваться, и то, что это позволено даже особам низким, наполняет их сердца тайной благодарностью»[410].

Среди посетителей сада Саданобу были и профессиональные художники. В частности, он заказал изображение сада художнику Хосино Бунрё (1781–1829), ученику знаменитого Тани Бунтё (1763–1840). Оба они находились на службе у Саданобу. Это произведение в двух свитках (19 изображений) под названием «Точное изображение сада, купающегося в милости» хранится ныне в библиотеке Университета Тэнри. Заказ Саданобу свидетельствует, что он желал превратить свой сад в «знаменитое место» – ведь главным признаком мэйсё была та культурная аура, которую придавали этому месту творения воспевших его художников и литераторов. Помимо этих двух свитков описания сада сохранили и другие источники – живописные (в том числе самого Бунтё), поэтические, прозаические[411].

Таким образом, Мацудайра Саданобу (как и другие князья) был озабочен созданием «новых знаменитых мест», которые связаны с именем их непосредственного творца («хозяина»). Предполагалось, что такие рукотворные места станут овеществленной памятью об их создателе. Художники и литераторы выступают при этом в роли «хронистов», запечатлевающих объект (в данном случае сад) для его трансляции во времени и пространстве. Это было тем более актуально, что – в отличие от настоящих «знаменитых мест» – сад Саданобу был открыт не для всех желающих, а только для избранных – хозяйских гостей. И для человека, который не имел возможности посетить сад, первоисточником служил не сам сад, а его живописный образ.

В то же самое время следует помнить и еще об одном отличии мэйсё настоящих и создаваемых рукотворным образом. Несмотря на обилие текстов (как живописных, так и литературных), воспевающих сады, эти тексты не издавались и не тиражировались, они были достоянием крайне узкого круга лиц. Таким образом, речь может идти о создании мэйсё, о которых известно лишь избранным, что является особенностью всей «высокой» культуры периода Токугава, которая ценит себя не за распространенность, а за «качество» своего адресата. Представители этой культуры были уверены, что истина должна быть известна лишь немногим. Это было отражением основной социальной установки того времени, основанной на фрагментации общества, а не на его «склеивании». Только в этом смысле можно говорить о «славе» новых мэйсё, знание которых являлось привилегией. Что до простолюдина, то его взгляд упирался в глухую садовую ограду, за которой находилось нечто интригующее и впечатляющее. Считалось, что этого знания ему вполне достаточно.

В саду Мацудайра Саданобу были установлены каменные квадратные столбики (высотой около 70 см) с выбитыми на них поэтическими названиями достопримечательностей Ёкуонъэн. Их насчитывалось 52. Каждая такая достопримечательность имела как японское, так и китайское название. Например, Залив рассветной луны (яп. Ариакэ-но ура) назывался по-китайски Берегом прощания с луной (Сэнгэцутэй), Пучина сакуры (Сакура-га фути) – Цветочной глубью (Кадан) и т. д. Кроме того, на этих столбиках были выбиты стихи известных современных поэтов на японском и китайском языках. Тщательное сопоставление описания сада, принадлежащего самому Мацудайра Саданобу, и его живописного воплощения в свитках Хосино Бунрё убедительно свидетельствует о том, что последовательность появления тех или иных объектов в двух типах источников совпадает. Таким образом, художник следовал по фиксированному пешему маршруту, проложенному хозяином сада[412]. В связи с этим извилистые садовые дорожки, которые служили в европейском («английском», нерегулярном) саду Нового времени для обозначения странствия, плутания, непредсказуемости и свободы[413], в саду японском играли совсем другую роль: они были, скорее, аналогом учебника, написанного опытным педагогом, или же путеводителя, составленного бывалым путешественником. В любом случае мы имеем дело с достаточно жестким сценарием, который управляет поведением человека в саду. Общая тенденция японской культуры к созданию предписанных ситуаций давала себя знать и здесь.