— Телефон не работает, черт возьми! Ту дом? Где здесь поблизости есть телефон? Скорее! — И, пытаясь объясниться со стариком, Коваль повертел указательным пальцем возле уха.

«Черт меня дернул забраться сюда! А тут еще и телефон! Одно к одному!»

Сторож испуганно смотрел на подполковника, не понимая, что случилось и почему он так неожиданно вскочил. Наконец Ковалю удалось с большим трудом растолковать ему, что нужно.

— Телефон! — Пишта закивал головой. — Надо ехать в Геевцы или на Добронь. Километров семь-восемь. Там почта, телефон.

— А ближе? Сельсовет, правление колхоза?

Сторож не знал, как объяснить подполковнику, что в правлении колхоза, которое находится в маленьком селе (отсюда километра четыре) сейчас никого не найти. Да и вообще, не зная венгерского языка, Коваль-бачи вряд ли чего-нибудь добьется.

Подполковник нетерпеливо взглянул на часы. Через пятьдесят минут поезд с туристами пересечет границу…

— У тебя есть велосипед, Пишта?

— О, велосипед! Да. Велосипед есть.

Они вышли во двор, и Пишта, наскоро подкачав камеры на стареньком, чиненом-перечиненом велосипеде, подвел его к Ковалю, как доброго коня былинному молодцу. Коваль положил руку на седло и усомнился, выдержит ли его такая «антилопа-гну». Да и не разучился ли он ездить ночью, да еще полевыми дорогами?

Все-таки вывел велосипед из рощи. В поле было немного виднее от пробившегося сквозь тучи лунного света.

Пишта показал рукою на косогор, по которому тянулась насыпь. Как мог рассказал, что ехать надо вдоль насыпи, лугом, потом пересечь ее и свернуть налево, на полевую дорогу между табачными плантациями: она-то и выведет к правлению колхоза.

Ковалю было достаточно того, что уловил он из жестов венгра. Отчаянно нажимая на педали, он помчался в ночь.

Дорога стала едва видна. Насыпь, вдоль которой шла луговая тропинка, нависала черной громадой. Тропинка то устремлялась вверх, то исчезала в оврагах, вынуждая подполковника судорожно сжимать руль. Жалкий велосипедишко поскрипывал под ним. Коваль быстро преодолел крутой подъем и очутился на широкой — кочковатой и ухабистой — дороге.

То, что было неожиданным озарением во время игры в карты с Пиштой, теперь, после того, как ум воспринял интуитивную догадку, проанализировал ее и одобрил, стало твердым убеждением. Коваль поставил это убеждение на место недостающего звена, и цепь расследования замкнулась. Теперь оставалось одно: успеть задержать убийцу!

А ехать становилось все труднее. Давало себя знать отсутствие тренировки. Когда он ездил на велосипеде? Охо-хо! Еще мальчишкой! На тяжелом «Харькове», выпрошенном у товарища. Тогда быстро гонял над Ворсклою и казался себе птицей, взлетающей в небо. А теперь и ноги уже не те, и сердце…

Велосипед трясло на неровной дороге как в лихорадке. Переднее колесо то проваливалось в выбоину, то наезжало на бугорок, и тогда Ковалю приходилось делать отчаянные усилия, чтобы удержаться в седле. В конце концов, он наскочил на камень, и камера переднего колеса лопнула.

Некоторое время, пока позволяло сердце, он бежал, спотыкаясь и тяжело дыша, но вскоре вынужден был замедлить шаг. Ноги устали. Но он шел и шел под темным небом, шел упрямо, время от времени все еще делая попытки снова перейти на бег, пока далекие огоньки не превратились в электрические фонари.

Он очутился перед высоким домом, освещенным снаружи. По вывеске над дверью удостоверился, что это правление колхоза. С трудом нашел и разбудил сторожа, который-крепко спал, закутавшись в овчину.

Номера коммутатора погранзаставы Коваль не знал. Позвонил Антонову на квартиру.

— Виталий, — быстро проговорил он, когда Антонов подошел к телефону. — В любую минуту он может уйти через границу.

Полковник Антонов, у которого за время его пограничной службы выработалась способность мгновенно, даже спросонья реагировать на боевую тревогу, сразу понял Коваля.

Он только спросил:

— Наш или чужой?

— Чужой, — ответил подполковник. — Турист.

— Ясно.

— Не знаю, — добавил Коваль, — как он пойдет: с визой через контрольно-пропускной или нарушит границу… — И, уже переведя дыхание, закончил: — У него чуть приплюснутый нос, имеет документы на имя венгра Имре Хорвата.

— Сейчас объявим боевую тревогу, — коротко резюмировал Антонов.

После этого Дмитрий Иванович позвонил дежурному по управлению внутренних дел и попросил немедленно прислать за ним машину.

2

Имре Хорват открыл дверь вагона. Теплый ветерок ворвался в тамбур. Но все равно воздуха ему не хватало. Наверно, от волнения.

Во время ужина он поймал на себе внимательный взгляд переводчика. У того нос не дорос, чтобы такого матерого волка, как он, обвести вокруг пальца. Слишком долгим был взгляд. Имре понял, что им заинтересовались…

А как резко ответил ему Лайош, когда он посоветовал и в Ужгороде не заявлять о сотруднике Лавры: «Гуманизм? Гуманизм как раз и требует покарать военных преступников!» И, поговорив с переводчиком, Лайош позвонил в милицию.