– Наверное, ты предпочтешь, чтобы мы больше не встречались, – предположил я не слишком убедительно.

– Не знаю, Даниель. Сейчас я ничего не знаю. Ты этого хочешь?

– Нет. Конечно, нет. А ты?

Она пожала плечами, через силу улыбнувшись.

– Ты сам как думаешь? – спросила она. – Знаешь, а ведь я солгала тебе тогда, в университетском дворике.

– Насчет чего?

– Насчет того, что не хотела тебя видеть.

Мимо опять прошел сторож, искоса посмотрев на нас и усмехнувшись, не проявляя абсолютно никакого интереса к парочке влюбленных у подъезда и их перешептываниям, что, должно быть, с высоты его лет казалось банальным и старым как мир.

– Я никуда не тороплюсь, – произнес он. – Пойду постою на углу да выкурю сигаретку, а вы уж скажете, как закончите.

Я подождал, пока сторож отойдет.

– Когда я снова тебя увижу?

– Не знаю, Даниель.

– Завтра?

– Ради Бога, Даниель! Я не знаю.

Я кивнул. Беа погладила меня по щеке.

– Сейчас будет лучше, если ты уйдешь.

– Ты ведь знаешь, где меня найти, правда?

Она наклонила голову.

– Я буду ждать.

– Я тоже, Даниель.

Я уходил, не отводя взгляда от ее глаз. Сторож, на своем веку повидавший немало подобных сцен, уже шел открывать ей дверь в подъезд.

– Ну нахал, – пробормотал он мне, проходя мимо. – Такая конфетка…

Я подождал, пока Беа зайдет в парадное, и пошел прочь, оборачиваясь на каждом шагу. Меня вдруг охватила странная, абсурдная уверенность в том, что все возможно, мне казалось, будто даже эти пустынные улицы и враждебный ледяной ветер излучают надежду. Дойдя до площади Каталонии, я заметил, что огромная стая голубей собралась в самом ее центре. Стая казалась огромным покрывалом из белых крыльев, покачивающимся на ветру. Я уже хотел обойти их, но в тот же момент понял, что голуби уступают мне дорогу. При этом ни один не поднялся в воздух. Я осторожно стал пробираться между ними, а птицы расступались под моими ногами и снова смыкались за мной. Дойдя до центра площади, я услышал звон колоколов собора, отбивающих полночь. Я на мгновение остановился, со всех сторон окруженный океаном серебристых птиц, и подумал, что сегодня был самый странный и самый чудесный день моей жизни.

22

Когда я поравнялся с витриной, в нашей лавке все еще горел свет. Я подумал, что отец засиделся допоздна, разбирая свою корреспонденцию или же придумывая какой-нибудь новый предлог, чтобы дождаться моего прихода и расспросить о свидании с Беа. Сквозь стекло я заметил чей-то силуэт, раскладывающий книги в стопки, и узнал худощавый и нервный профиль Фермина, сосредоточенно занимавшегося привычным делом. Я постучал по стеклу. Фермин поднял голову, приятно удивленный, и махнул мне рукой, приглашая зайти.

– Все еще работаете, Фермин? Ведь уже так поздно.

– На самом деле я пытался скоротать время, чтобы потом зайти к бедняге дону Федерико и подежурить у него. Мы с Элоем из оптики договорились дежурить по очереди. Я ведь сплю очень мало, самое большее часа два-три. А вы, как я посмотрю, парень не промах, Даниель. Уже за полночь, из чего могу сделать вывод, что ваше свидание с той малышкой прошло с оглушительным успехом.

Я пожал плечами.

– Честно говоря, не знаю, – признался я.

– Вам удалось ее обнять?

– Нет.

– Добрый признак. Никогда не доверяйте тем, кто охотно позволяет себя лапать на первом же свидании. Но тем более остерегайтесь тех, кому для этого требуется разрешение священника. Самые лакомые кусочки ветчины – простите за грубое сравнение – всегда посредине. Ну, если, конечно, подвернулась возможность, не будьте ханжой и пользуйтесь случаем. Однако если ищете серьезных отношений, как, например, я с моей Бернардой, запомните это золотое правило.

– У вас все так серьезно?

– Более чем. У нас духовная связь. А как у вас с этой красоткой Беатрис? То, что она пальчики оближешь, сразу бросается в глаза, но суть вопроса вот в чем: она из тех, в кого влюбляешься, или из тех, кто пленяет, пробуждая наши природные инстинкты?

– Понятия не имею, – сказал я. – По-моему, и то и другое.

– Смотрите, Даниель, тут все просто. Это как с несварением желудка. Чувствуете что-нибудь здесь, в самой середине? Ну, как если бы проглотили кирпич? Или же ощущаете только общий жар?

– Скорее, похоже на кирпич, – сказал я, впрочем, ощущая и некоторый жар тоже.

– Ну, значит, дело серьезное, берегитесь. Присядьте-ка, а я заварю вам липовый цвет.

Мы уселись за стол в подсобке, окруженные сотнями книг и тишиной. Город спал, и наша лавка казалась дрейфующим кораблем в океане тьмы и покоя. Фермин протянул мне дымящуюся чашку и смущенно улыбнулся. Какая-то мысль явно не давала ему покоя.

– Я могу задать вам вопрос личного характера, Даниель?

– Разумеется.

– Только умоляю ответить на него со всей откровенностью, – сказал он и откашлялся. – Как вы считаете, я мог бы стать отцом?

Должно быть, на моем лице отразилось такое замешательство, что он тут же поторопился добавить: