Читаем Тень горы полностью

— Пока что это у них выходит очень хорошо. Надо организовать набор студентов в полицию. Нам очень нужны такие парни.

— А кто устраивает эти поджоги?

— Когда в Бомбее сгорает целая улица, на ее месте возникает торговый комплекс или группа новых жилых зданий, — ответил он, в сердцах сплюнув.

Иногда спекулянты, воспользовавшись напряженными отношениями между соседями на какой-либо торговой улочке, сжигали ее целиком, избавляясь от конкурентов. Они нанимали гангстеров, которые повязывали головы оранжевыми платками, когда сжигали мусульманские улицы, или зелеными, когда громили магазины индусов.

Доминик не мог отнестись к этим фактам равнодушно. Он был тридцатилетним отцом троих детей — девочек десяти и восьми лет и четырехлетнего мальчика. Он честно трудился, надев полицейскую форму и ежедневно рискуя жизнью, хотя уже успел разувериться в системе, обмундировавшей его и снабдившей пистолетом, чтобы он ее защищал.

Он рассказывал о своей работе с горечью. Я много раз выслушивал подобные рассказы в трущобах, на улицах, в магазинах. В них звучала обида на несправедливый режим социального неравенства, обиравший неимущих и убеждавший их, что такова их карма.

Когда был жив дедушка Доминика, семья исповедовала индуизм. Они приняли христианство на волне крещений, спровоцированных блестящими, этически безупречными речами доктора Амбедкара, первого индийского министра юстиции, защитника касты неприкасаемых.

Поначалу после обращения в новую веру семья переживала нелегкие времена, но к тому моменту, когда Доминик завел собственную семью, они уже полностью интегрировались в христианское сообщество, тогда как другие, также стремившиеся скинуть цепи кастовых ограничений, стали буддистами или мусульманами.

Сами они оставались такими же, как прежде, жили рядом с теми же соседями, но в поисках путей к началу начал двигались в разных направлениях. Все религиозные общины болезненно воспринимали сокращение своих рядов и ущемление своих прав, порой яростно противясь этому; переход из одной веры в другую решительно осуждался.

Мы с Домиником колесили по территории между Нейви-Нагаром и Ворли-Джанкшн, избирая самые разные маршруты. Нам встречались грузовики с поющими индусами и мусульманами, на них развевались оранжевые либо зеленые флаги.

Политики и богачи игнорировали локдаун и разъезжали по городу с вооруженным эскортом на такой скорости, словно их преследовали. Изредка попадались прохожие, рискнувшие выйти на улицу. Увидев нас, они обращались в бегство. Но в целом предрассветный город был пуст.

Зомби мы не видели, но собаки и крысы встречались в изобилии. Они были голодны — люди не выбрасывали никаких отходов — и выли или пищали на пустынных улицах.

Доминик правил очень осторожно. Индийцы любят и собак, и крыс. Они любят почти все сущее. Одну из улиц перегородило целое полчище крыс, словно отара овец на сельской дороге.

Доминик остановился. Он начал газовать, мигать фарами дальнего света и сигналить. Крысы не обращали на это внимания.

— Что будем делать? — спросил Доминик.

— Может, выстрелить в воздух? — предложил я. — Вы же разгоняете так людей.

— Не пойдет, — ответил он.

В это время появился тощий бродячий пес. Он весь трясся, его тонкие лапы дрожали при ходьбе. Бездомные собаки бродили по дорогам Индии уже не одну тысячу лет, и пес знал свои права. Он остановился и наполовину прорычал, наполовину пролаял какую-то сложную фразу.

Крысы засуетились, заметались и двинулись серой массой на поиски пропитания в другое место.

Пес тявкнул нам что-то — очевидно, «убирайтесь, откуда прибыли».

Мы поехали дальше.

— Симпатичный пес, — бросил мне Доминик через плечо.

— Да. Но хорошо, что он не привел с собой своих друзей. В Индии ежегодно умирают от бешенства тридцать пять тысяч человек.

— Ты как-то мрачно смотришь на жизнь, — заметил он, сворачивая в сторону Ворли-Наки.

— Я смотрю, как бы выжить.

— Тебе надо открыть сердце Иисусу, — сказал Доминик.

— Иисус и так живет в каждом сердце, братишка.

— Ты так думаешь?

— Конечно. Я люблю этого парня, как и все остальные.

— Вовсе не все, — рассмеялся он. — Многие ненавидят Его.

— За что Его ненавидеть? Блестящий ум, любящее сердце, искупление общих грехов. Иисус был парень что надо. Возможно, они ненавидят христиан, но не Иисуса.

— Во всяком случае, надеюсь, что сегодня здесь нет таких, кто ненавидит Его, — сказал Доминик, заглядывая во все переулки, которые мы проезжали.

Мы доехали до Ворли-Наки, где на ярко освещенном перекрестке величиной с футбольное поле пересекались пять магистралей и посредине стоял дозором одинокий коп.

Доминик подрулил к нему и выключил двигатель.

— Дежуришь тут в одиночестве, Махан? — спросил он на маратхи.

— Да, сэр. Но теперь уже не в одиночестве, сэр, потому что подъехала ваша добрая личность. А белый парень — это кто?

— Это переводчик, волонтер.

— Волонтер?

Махан с подозрением оглядел меня, очевидно опасаясь, что я начну чудить, потому что только ненормальный может добровольно разъезжать по улицам в такое время.

— Волонтер, вы говорите? Он что, спятил?

— Махан, я жду от тебя отчета! — рявкнул Доминик.