Читаем Тень горы полностью

— Ну да.

— То есть, когда ты совсем уснул и видишь сон, ты можешь влиять на его ход?

— Да. А ты не можешь?

— Нет. Как и большинство людей, вероятно.

— Скажем так: ночной кошмар — это сон, которым я не могу управлять, а сон — ночной кошмар, которым я управляю.

— Вау. И как ты это делаешь?

— Слушай, Олег, я работаю над рассказом.

— О, прошу прощения, — сказал он. — Работай, я буду нем как рыба. — Его голые ступни на дальнем конце тахты завели танец, сходясь и расходясь.

Я сочинял новый рассказ. Старый, со счастливым концом, я порвал: конец был плохой. Я набросал несколько отрывков об Абдулле с намерением написать пару рассказов о нем. Абдулла мог послужить источником сюжетов-орлов, и каждое из этих крылатых созданий противоречило бы всем другим. Но я так и не написал о нем ничего.

Однако в тот день я почувствовал, что обязан запечатлеть его образ, написать его портрет словами, и работа продвигалась быстро. Фразы расцветали на страницах тетради, как гортензии.

Через несколько лет после того солнечного дня в гостинице «Амритсар» знакомый автор сказал мне, что описывать живого человека — значит пророчить ему несчастье. Но в то время я не знал об этом и упоенно исписывал страницу за страницей об Абдулле, забыв об угрозах и преступлениях, о врагах, маскирующихся улыбкой, о Кавите и Карле и всем остальном мире. Ничто не беспокоило меня, я отдался сочинительству.

— А о чем рассказ? — спросил Олег.

Я отложил ручку:

— О загадочном убийстве.

— И в чем там дело?

— Некий писатель убивает одного типа за то, что тот своими разговорами мешает ему писать. Хочешь знать, в чем самая большая загадка?

Олег спустил ноги с тахты и сел, упершись локтями в колени.

— Люблю истории с загадками, — сказал он.

— Загадка в том, почему писатель не прикончил его раньше.

— Ирония, доходящая до сарказма, — прокомментировал он. — Тебе надо почитать Лермонтова. Кавказ — это сплошной сарказм.

— Да что ты, — сказал я, снова берясь за ручку.

— Ты действительно можешь изменить свой сон?

Я пристроил ручку на локте и прицелился в Олега. Было жаль, что ручка не может превратиться в кадуцей[84] и усыпить его.

— Нет, правда, как это у тебя получается? Было бы здорово, если бы я мог управлять своими снами. Знаешь, у меня бывают сны, которые очень, очень хочется повторить.

Я отложил ручку, закрыл тетрадь, достал две банки холодного пива и бросил одну ему. Откинувшись на стуле, я приподнял свою банку и провозгласил тост:

— За загадочные истории!

— За загадочные истории!

— Теперь расслабься и расскажи мне, что тебя гложет.

— Я понимаю, что ты переживаешь из-за Карлы, — сказал он, глотнув из банки, — потому что у меня в Москве осталась своя Карлуша.

— А ты почему там не остался?

— Я не люблю Москву, — ответил он, выпив еще пива, — я питерский.

— Но ты же любишь москвичку.

— Да, но она ненавидит меня.

— Ненавидит?

— Ненавидит.

— Почему ты так думаешь?

— Она заплатила своему отцу, чтобы он убил меня.

— Ей пришлось платить ему? Он что, киллер?

— Нет, он мент, коп. Большая шишка.

— А из-за чего так вышло?

— Это длинная история, — вздохнул он, глядя на белые занавески, которые ветерок развевал на залитом солнцем балконе.

— Чтоб тебе было пусто, Олег. Ты погубил мой короткий рассказ, так давай взамен свою длинную историю.

Он невесело рассмеялся. Трудно найти более искреннее выражение человеческих чувств, чем невеселый смех.

— Я спал с ее сестрой, — сказал он, разглядывая банку с пивом.

— Да, не очень красиво, но и не самое плохое, что можно сделать с чьей-нибудь сестрой.

— Все не так просто. Они двойняшки. Разнояйцевые близнецы.

— И что?

В коридоре послышался голос Дидье:

— Ты дома, Лин?

Дверь была открыта, Дидье вошел в комнату.

— Дидье! — обрадовался я. — Присаживайся, бери пиво. Олег тут места себе не находит, а ты как раз тот человек, который может направить его на верный путь.

— Знаешь, Лин, у меня сегодня много дел, и...

— Моя московская подружка ненавидит меня, — произнес Олег безнадежным тоном, — потому что они с сестрой разнояйцевые близнецы, а я спал одновременно с ней и с ее разнояйцевой сестрой.

— Захватывающая история, — сказал Дидье, устраиваясь в кресле. — Олег, извини, если я задам нескромный вопрос: а запах у них был одинаковый?

— Дидье! Ты — и нескромные вопросы?! — бросил я.

— Забавно, что ты спросил об этом, — пробормотал Олег, удивленно глядя на Дидье. — У них действительно был одинаковый запах. Абсолютно тот же самый. Я имею в виду... всюду.

— Это очень редкое явление... — задумчиво произнес Дидье. — Чрезвычайно редко встречается. Ты, случайно, не обратил внимание на длину их безымянных пальцев по сравнению с указательными?

— Лучше расскажи о том, как ее отец пытался тебя убить, — предложил я, подумав, что мне пора возвращаться к своему рассказу.

— Восхитительно! — сказал Дидье. — Пытался тебя убить?

— Ну да. А вышло все так. Я был влюблен в Елену, а с ее сестрой Ириной у нас ничего не было до одного вечера, когда я был пьян в стельку и совсем razbit. — Последнее слово он произнес по-русски.

— Каким ты был? — спросил Дидье.